Начало:
Предыдущая:
Глава четвертая: Твёрдая земля
Отношения с Григорием развивались не стремительным потоком, а медленными, чистыми родниками. Они просачивались в жизнь Любы постепенно, смывая с души пыль многолетнего унижения.
Он не звал ее в рестораны. Он пригласил ее и Анну на пикник. Не в парк, а на настоящий лесной луг у озера, до которого нужно было идти пешком километра три. Нёс тяжёлую корзину сам. Разжег костер, сварил уху по-походному, с дымком. И молчал, глядя на воду. Но это молчание не давило, не требовало заполнения пустой болтовней. Оно было естественным, как шум листьев. Анна, обычно сдержанная с чужими, расслабилась. Она расспрашивала его об Афганистане, и он отвечал без пафоса, честно: о страхе, о товарищах, о странной красоте чужих гор. И о том, почему после войны пошел в учителя.
– Чтобы понимали, – сказал он, помешивая угли. – Чтобы знали цену миру на этой земле. Не в лозунгах, а вот так, в траве, у воды.
Люба смотрела на дочь, на ее раскрасневшееся, заинтересованное лицо, и чувствовала, как в груди тает какая-то вековая льдина.
Он стал бывать у них дома. Не как гость, а как… помощник. Тихо и без лишних слов чинил протекающий кран, который Аркадий все обещал починить, но так и не собрался. Принес и собственноручно повесил в комнате Анны полку для ее возросшего количества книг. Как-то раз Люба заболела гриппом. Он пришел, отправил Анну на занятия, сам сходил в аптеку, сварил больной, невиданный ранее, имбирный чай с медом и просидел в соседней комнате, читая, чтобы быть на подхвате, если что. Никаких попыток войти в спальню, никаких намеков. Просто тихая, уверенная забота.
– Мам, – как-то сказала Анна, когда Григорий ушел. – Он на папу совсем не похож.
–Да, – просто ответила Люба, и этого слова было достаточно.
Однажды вечером, когда они пили чай на кухне, Люба, сама не ожидая, начала говорить. Не об Аркадии – о нем она не хотела и не могла. Она говорила о своем детстве. О строгом отце, о матери, которая так и не нашла слов, чтобы ее поддержать. О речке Свиль и о чувстве, что жизнь несет тебя, а ты не властен даже над веслом.
Григорий слушал, не перебивая. Потом сказал:
–Моего отца на войне убили. Мама одна поднимала. Она тоже была строгой. Говорила: «Жизнь — не речка, чтобы плыть куда несет. Жизнь — это земля. Твердая. На ней нужно стоять. А если негде — ногами протоптать». Она протоптала. Огород на пустыре разбила, нас выучила.
– И вы протоптали? – спросила Люба.
–Пытаюсь, – он улыбнулся. – И вам советую. Вы же сильная. Раз выстояли – значит, почва под ногами уже есть. Осталось понять, что на ней строить.
Предложение он сделал через полтора года таких вот встреч. Не на коленях, не с цветами. Сидя за тем же кухонным столом, когда Анна была в церкви на спевке.
–Любовь Михайловна, – сказал он, называя ее по имени-отчеству, как всегда. – Я человек простой. И одинокий. И вы мне… очень подходите. Я не обещаю рай. Обещаю крепкий дом. Уважение. И чтобы вы никогда больше не боялись. Если согласны — поедем ко мне, в Россию. У меня там домик в маленьком городке, на самой окраине. Речка рядом, тихо. Анне поступление помогу устроить, если захочет. Подумайте.
Она смотрела на его спокойное лицо, на честные глаза. Искала хоть каплю фальши, расчета, страсти, которая может выгореть. Не нашла. Нашла только надежность. Ту самую твердую землю.
–Мне думать нечего, Григорий, – тихо ответила она. – Я уже давно решила.
Свадьба была самой простой. Расписались в загсе, вдвоем с Аней и парой коллег Григория по школе отметили в столовой. Никакого белого платья, криков «Горько!». Было чувство глубокого, почти невесомого покоя.
Переезд в Россию, в тихий провинциальный городок на Валдае, стал для Любы истинным перерождением. Дом Григория был и правда на окраине: старый, бревенчатый, но крепкий, с печным отоплением и огромным садом, уходящим к самой реке. Не к Свили, конечно. Речка здесь была уже, быстрее, с каменистым дном. Но она не пугала. Потому что у берега, возле мостков, надежно привязанная на цепь, лежала крепкая, выкрашенная в синий цвет деревянная лодка.
Жизнь обрела ясный, простой ритм. Люба устроилась в местную библиотеку-читальню. Григорий учил детей истории. Вечерами они читали, он мог часами что-то мастерить в сарае, а она – возиться на грядках, с наслаждением чувствуя усталость в мышцах, а не в душе. Анна поступила в педагогический институт в соседнем городе, на исторический факультет — яблочко от яблони. Приезжала на выходные, и дом наполнялся молодым смехом.
Это не был «рай», обещанный когда-то родителями. Это было нечто большее — мир. Тихий, предсказуемый, честный. Григорий не был романтиком. Он не говорил стихов. Но он каждое утро ставил перед ней чашку с только что заваренным чаем, именно так, как она любила. Зимой без напоминаний приносил дрова и топил печь. И когда у нее болела голова, он просто молча садился рядом и клал свою большую, теплую ладонь ей на лоб. И боль отступала.
Однажды, поздней осенью, они сидели на крыльце, укутанные в один плед, и смотрели, как первый снег ложится на черную воду реки.
–Жалеешь? – негромко спросил он, имея в виду все: переезд, свою неяркую жизнь, отсутствие богатства.
Она повернула к нему лицо.На ее щеках играл румянец от морозного воздуха, в глазах был покой.
–Знаешь, что я сейчас чувствую? – сказала она. – Я чувствую берег. Тот самый. Спасибо, Гриша, что помог мне к нему пристать.
Он ничего не ответил. Просто крепче обнял ее за плечи. И в этой тишине, под мягким падением снега, было больше счастья, чем во всех прошлых годах шумной, несчастной «правильной» жизни.
А в это самое время, за сотни километров, в модном минском ресторане, Аркадий Петрович поднимал бокал с шампанским. Рядом смеялась его новая спутница, Лиля, молодая, яркая, лет на двадцать пять его моложе. Но смех ее был чуть слишком громким, а в глазах Аркадия, поверх блеска дорогого вина, читалась все та же, знакомая Любе пустота. Он достиг многого. Но берега так и не обрел.
Продолжение: