За окном бушевал октябрь. Ветер, словно рассерженный зверь, бросался на стекло, швыряя в него пригоршни ледяного дождя. Но здесь, внутри квартиры, царил совсем другой мир — теплый, пахнущий корицей, масляными красками и свежесваренным кофе.
Я отложила кисть и сделала шаг назад, прищурившись. На холсте оживало море — не то, штормовое, что сейчас билось в истерике за окном, а спокойное, предрассветное, полное тихой внутренней силы. Еще год назад я и подумать не могла, что умею смешивать цвета так, чтобы они дышали. Еще год назад я вообще мало о чем думала, кроме того, как угодить мужу и свести концы с концами.
Взгляд упал на монстеру в углу. Когда я принесла ее из магазина — ровно через неделю после развода — это был жалкий, поникший росток с двумя полуживыми листьями. Продавец отдала мне его почти даром, сказав: «Если выживет — будет красавцем». Мы выживали вместе. Я поливала ее, протирала листья от пыли, разговаривала с ней в те вечера, когда тишина в квартире становилась невыносимо звонкой. И сейчас, спустя двенадцать месяцев, она превратилась в роскошное растение, раскинувшее свои резные, сочные изумрудные «лапы» на полкомнаты.
Я улыбнулась своему отражению в темном стекле выключенного телевизора. Гостиная изменилась до неузнаваемости. Исчез тот продавленный бежевый диван, на котором Андрей вечно оставлял крошки от чипсов. Теперь здесь стоял стильный велюровый гарнитур глубокого, насыщенного цвета морской волны. На полу — пушистый ковер, в котором утопали ступни. Стены больше не давили грязно-персиковыми обоями, которые мы клеили вместе пять лет назад, ругаясь из-за каждого кривого стыка. Теперь здесь царил благородный серый, идеально оттеняющий мои картины.
Я потянулась, чувствуя приятную усталость в мышцах, и направилась на кухню, чтобы налить себе еще чаю. Субботний вечер обещал быть идеальным: книга, плед, шум дождя и полное отсутствие необходимости перед кем-то отчитываться.
И в этот момент уютную тишину разрезал дверной звонок.
Резкий, требовательный звук заставил меня вздрогнуть. Чашка в руке звякнула о блюдце. Я замерла, прислушиваясь. Может, ошиблись? Подруги всегда писали в мессенджер перед приходом, курьера я не вызывала, а соседи заходили крайне редко.
Звонок повторился. Теперь он был длинным, настойчивым, словно тот, кто стоял за дверью, точно знал: я дома, и я просто обязана открыть.
Поставив чашку на стол, я медленно пошла в прихожую. Странное, липкое предчувствие коснулось холодной рукой позвоночника. Я подошла к двери, стараясь не шуметь тапочками, и прильнула к глазку.
Мир качнулся. Пол ушел из-под ног, а дыхание перехватило так, будто меня ударили под дых.
На лестничной площадке, ссутулившись под тусклым светом подъездной лампы, стоял он. Андрей.
Мой бывший муж.
Рядом с ним, словно верный пес, стоял тот самый чемодан — темно-синий, на колесиках, с царапиной на боку. Тот самый, который я, захлебываясь слезами и унижением, собирала ему ровно год назад.
— Оля! — его голос, приглушенный металлом двери, прозвучал неожиданно глухо. — Оля, открой. Я вижу свет в глазке. Я знаю, что ты там.
Я отшатнулась от двери, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен даже там, на лестничной клетке.
Зачем он здесь? Почему сейчас?
Воспоминания, которые я так старательно, по кирпичику, замуровывала в подвале памяти, рухнули на меня лавиной.
...Год назад.
Тот вечер тоже был дождливым. Андрей пришел поздно, от него пахло дорогим парфюмом — слишком сладким, слишком чужим. Он не стал ужинать, хотя я приготовила его любимое жаркое. Просто сел на край того самого старого дивана и, не глядя мне в глаза, бросил:
— Нам надо расстаться, Оль.
Вот так просто. Без предисловий.
Я тогда глупо улыбнулась, вытирая руки о кухонное полотенце:
— Что? Андрюш, ты устал? Может, чаю?
— Я не устал, — он резко встал, и в его голосе прорезалось раздражение. — Я ухожу. К другой женщине. Я ее люблю. А к тебе... к тебе я просто привык. Ты удобная, Оля, но с тобой скучно. Ты как старые домашние тапочки. А я хочу праздника.
Я помню, как сползла по стене. Как унижалась, хватала его за руки, спрашивала «почему», обещала измениться. Я вела себя жалко. А он ходил по квартире, собирая свои вещи, и брезгливо морщился от моих слез.
— Прекрати истерику, — бросал он. — Вика не такая. Она живая, яркая. Ей двадцать два года, Оля. У нее вся жизнь впереди, и она хочет прожить ее со мной. А ты... Ты сильная. Ты справишься.
Он ушел, громко хлопнув дверью. А на кухонном столе оставил мне «прощальный подарок»: стопку неоплаченных счетов и документы на кредит за машину. За ту самую иномарку, которую он разбил месяц назад, возвращаясь пьяным с корпоратива. Страховая отказала в выплате, потому что он был нетрезв. Долг висел на мне, как на поручителе.
— Я буду платить, не волнуйся, — сказал он тогда. — Но сейчас у меня трудности. У Вики запросы, нам нужно обустраивать быт. А ты пока перекройся как-нибудь.
И я «перекрывалась». Первые два месяца я помню смутно. Это был серый туман, состоящий из дешевых макарон, успокоительных капель и панических атак по ночам. Я работала на износ. Брала подработки, переводила тексты по ночам, экономила на еде, на транспорте, на всем. Я продала бабушкино кольцо, чтобы закрыть первый платеж по его кредиту, потому что Андрей, конечно же, ничего не прислал. На мои звонки он не отвечал, а потом и вовсе заблокировал номер.
— Оля! Ну сколько можно? Открой!
Голос из-за двери вырвал меня из воспоминаний. Я посмотрела на свои руки — они мелко дрожали.
«Нет, — сказала я себе твердо. — Больше никакой дрожи. Той Оли больше нет. Она умерла в тот вечер, когда продала кольцо. Здесь живет другая женщина».
Я глубоко вздохнула, расправляя плечи. Поправила воротник домашней рубашки. И решительно повернула замок. Один оборот. Второй.
Дверь открылась.
Андрей шагнул было вперед, но наткнулся на мой взгляд и замер.
Он выглядел... жалко.
Это было первое слово, которое пришло мне в голову. Где тот лощеный, самоуверенный мужчина, который уходил от меня год назад? Где его надменный прищур?
Передо мной стоял постаревший, осунувшийся человек. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени. Кожа приобрела какой-то землистый оттенок. Дорогая кожаная куртка — та самая, которую он купил с первой зарплаты на новой работе, чтобы впечатлить Вику — теперь висела на нем мешком, потертая на локтях. Джинсы были грязными внизу, а модные кроссовки, кажется, давно просили каши.
— Привет, — выдавил он. Голос его дрогнул. Он попытался улыбнуться своей фирменной обаятельной улыбкой, которая раньше действовала на меня безотказно, но вышла лишь кривая, заискивающая гримаса.
— Здравствуй, — ответила я. Мой голос звучал ровно. Холодно. Я сама удивилась этому спокойствию. Внутри не было ни бури, ни боли, ни даже злости. Только удивление.
— Можно войти? — он поежился, словно от холода, и кивнул на квартиру за моей спиной. — Там сквозняк на лестнице...
Я не отошла в сторону. Я стояла в проеме, как страж своей крепости.
— Зачем?
— Оль, ну что ты начинаешь... Поговорить надо. Серьезно.
— Мы всё сказали друг другу год назад, Андрей. Ты сказал, что я — старые тапочки. А ты уходишь на праздник. Праздник закончился?
Он поморщился, как от зубной боли, и опустил глаза.
— Не надо, Оля. Я был дураком. Я... я ошибся.
Он снова поднял на меня взгляд. В его глазах плескалось отчаяние такой концентрации, что мне стало почти физически неприятно.
— Я всё осознал, Оля. Правда. Все познается в сравнении. Я понял, что никто меня не любил так, как ты. Никто так не заботился.
— Правда? — я иронично изогнула бровь. — А как же Вика? Твоя яркая, живая муза? Двадцать два года, вся жизнь впереди?
Андрей судорожно сглотнул. Его кадык дернулся.
— Вика... — он сплюнул в сторону, не стесняясь. — Вика оказалась стервой. Пока у меня были деньги — я был нужен. Возил ее по ресторанам, подарки дарил... А потом... Потом у меня начались проблемы на фирме. Сокращение. Я остался без бонусов. Потом сердце прихватило, в больнице лежал две недели.
Он замолчал, ожидая моей реакции. Ожидая, что я ахну, всплесну руками, брошусь его жалеть, как делала это десять лет нашего брака. «Бедный Андрюша, как же ты там один?».
Но я молчала. Я смотрела на него и видела чужого человека.
— И что? — спросила я.
— Что «что»? — он растерялся. — Она даже в больницу ко мне не пришла. Сказала, что у нее сессия и вечеринки. А когда меня выписали и я приехал к ней... Она выставила мои вещи за дверь. Сказала, что я старый неудачник. Что она нашла себе перспективного парня, айтишника какого-то. Представляешь? Я на нее год жизни потратил, все деньги спустил, а она...
— Какая неожиданность, — произнесла я сухо. — Ты выбрал инфантильную девочку, которая любила твой кошелек, а не тебя. И теперь ты удивлен, что когда кошелек опустел, ты стал не нужен? Ты правда думал, что она будет варить тебе бульоны и стирать твои носки, как я?
— Я был слеп! — горячо воскликнул он, делая попытку взять меня за руку. Я резко отдернула ладонь. — Оля, прости меня. Я эгоист, я скотина, я знаю. Но я изменился. Я понял, что семья — это главное. Что мы с тобой... у нас же десять лет за плечами! Это нельзя просто так вычеркнуть.
— Ты вычеркнул, — отрезала я. — За один вечер. Ты вычеркнул меня, оставив с разбитым сердцем и разбитой машиной. Кстати, о машине. Ты хоть знаешь, чего мне стоило закрыть твой долг?
Он понурил голову.
— Я отдам. Клянусь, я всё отдам. Как только встану на ноги. Оля, пусти меня. Мне некуда идти. Совсем. Квартиру я снимал для нас с Викой, но платить нечем, хозяйка выгнала сегодня утром. Я на вокзале сидел полдня... Пусти перекантоваться. Хоть на коврике. Я работу найду, я исправлюсь. Мы начнем все сначала. Я буду носить тебя на руках!
Я смотрела на него, и в голове проносились картинки прошлого года.
Как я училась спать одна, обнимая подушку, чтобы не выть от тоски.
Как я нашла в себе силы пойти на курсы повышения квалификации, чтобы получить ту должность начальника отдела, о которой мечтала, но боялась даже заикнуться при муже («Ты же женщина, сиди дома, я добытчик»).
Как я впервые взяла в руки кисти — просто чтобы выплеснуть черноту из души на бумагу, и вдруг увидела цвет.
Как я сделала ремонт. Сама. Нанимала рабочих, выбирала краску, спорила с прорабом.
Как я съездила к морю. Одна. И это был лучший отпуск в моей жизни, потому что никто не ныл рядом, что пиво теплое, а песок слишком горячий.
Я выросла. Я стала цельной. Я заполнила пустоту внутри себя не едой и сериалами, а творчеством, карьерой, новыми друзьями.
А он... Он остался прежним. Паразитом, который ищет удобного носителя. Вика его сбросила, и он приполз обратно к старому, проверенному «организму».
— Знаешь, Андрей, — я медленно покачала головой. — Я ведь должна сказать тебе спасибо.
— Спасибо? — в его глазах вспыхнула надежда. — За что?
— За то, что ты ушел. Если бы ты не бросил меня тогда, я бы так и гнила в этом болоте. Я бы так и оставалась твоей «удобной тапочкой». Я бы никогда не узнала, какая я на самом деле. Я бы не написала эти картины. Я бы не стала тем, кто я есть сейчас.
Я сделала шаг назад, чтобы он мог видеть пространство за моей спиной. Теплый свет лампы, изумрудный диван, картину с морем, величественную монстеру.
— Посмотри. Это мой дом. Мой мир. Я построила его на руинах, которые ты оставил. И в этом мире для тебя нет места.
— Оля, не будь жестокой! — он схватился за дверной косяк, его пальцы побелели. — Я же пропаду! Я болен, у меня нет денег, мне негде спать! Ты же не выгонишь человека на улицу в такой дождь? Ты же добрая!
Это была его последняя карта. Давление на жалость. Манипуляция моей совестью. Раньше это работало безотказно. Раньше я бы уже заваривала ему чай и стелила постель, думая, как спасти бедного, заблудшего мужа.
Но сейчас я почувствовала лишь легкую брезгливость. Как будто увидела раздавленного таракана.
— Я не выгоняю человека, Андрей. Я не пускаю в свой дом постороннего мужчину, который предал меня. Ты говорил, что Вика — твоя жизнь? Вот и иди в ту жизнь. А если она тебя выгнала — ну что ж... Ты сильный. Ты справишься.
Я с наслаждением повторила его слова. Каждое слово упало, как тяжелый камень.
— Ты же мужчина. Решай свои проблемы сам. Таксопарки работают круглосуточно. Грузчики нужны всегда. У тебя есть руки и ноги. А здесь... здесь больше нет бюро добрых услуг имени Оли.
— Ты пожалеешь! — зло выкрикнул он, поняв, что спектакль провалился. В его глазах на мгновение мелькнул тот самый прежний Андрей — наглый и злой. — Кому ты нужна, разведенка с прицепом из комплексов! Подохнешь одна со своими картинками!
— Прощай, Андрей, — спокойно сказала я.
И закрыла дверь.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Финальный выстрел в прошлое.
Я постояла несколько секунд, прижавшись лбом к прохладному металлу двери. Я слышала, как он выругался, как пнул ногой свой чемодан, как загрохотали колесики по бетонному полу лестничной клетки. Потом загудел лифт. И наступила тишина.
Я выдохнула. Глубоко, до самого дна легких.
Странно, но мне не хотелось плакать. Наоборот, плечи расправились, словно с них сняли тяжелый, пропыленный рюкзак, который я тащила десять лет.
Я вернулась в гостиную. Монстера тихо шелестела листьями от потока теплого воздуха из батареи. На холсте меня ждало недописанное море. Чай немного остыл, но был все еще вкусным.
Я взяла кисть. Мне нужно было добавить немного золота в предрассветное небо на картине. Ведь после любого, даже самого темного и страшного шторма, обязательно наступает рассвет. И теперь я точно знала: мой рассвет уже наступил.
Понравилась история? Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые рассказы о жизни, любви и самых неожиданных поворотах судьбы.