Вечер выдался таким, что хотелось просто лечь лицом в подушку и исчезнуть.
Марина швырнула сумку в угол прихожей, с трудом стянула туфли и осталась стоять, уцепившись за дверной косяк, будто квартира ехала, а она — нет.
— Опять? — послышался из кухни голос отца. — Или сегодня мир всё-таки рухнул окончательно?
— Рухнул, — коротко ответила она. — И меня под него приплюснуло.
Отец выглянул из-за дверного проёма. На нём был привычный фартук с выцветшими лимонами.
— Иди сюда, конец света отметим, — сказал он и снова скрылся на кухне.
Марина прошла, волоча ноги. Села за стол и уткнулась взглядом в облупившийся край столешницы.
— Меня достало всё, пап, — выдохнула она. — Работа, люди, эти бесконечные проблемы. Только одну разгребу — пролезает следующая. Как сорняки.
— Сегодня что случилось? — спокойно спросил он, ставя на плиту большую кастрюлю с водой.
— Клиент орал, начальник подлил масла в огонь, коллега перекинул на меня свою часть проекта, — отстучала она. — Я не тяну. У меня такое ощущение, будто жизнь привязывает мне камни на ноги. Я устала бороться. Не знаю, как дальше.
Отец молча достал ещё две кастрюли, наполнил водой и тоже поставил на конфорки.
Марина раздражённо вздохнула:
— Ты вообще меня слушаешь?
— Слушаю, — он проверил огонь и только потом посмотрел на неё. — Просто решил, что с пустыми руками беседы о конце света не ведутся. Потерпи немного.
Он открыл шкаф и достал три вещи: пару грязноватых картофелин, десяток яиц и пакет молотого кофе.
Марина скептически приподняла бровь:
— Мы собираемся есть мои проблемы с картошкой или что?
— Почти, — спокойно ответил отец. — Смотри.
Когда вода в кастрюлях зашевелилась и начала бурлить, он опустил в одну картофель, во вторую — яйца, в третью аккуратно насыпал молотый кофе. Запах постепенно расползся по кухне — влажный, тяжёлый, обещающий ужин.
— И что? — нетерпеливо спросила Марина. — Ты решил отвлечь меня супом?
— Я решил тебе кое-что показать, — сказал он и… замолчал.
Минуты тянулись. Марина смотрела то на таймер на телефоне, то на бурлящие кастрюли. Её раздражение только крепло.
Сначала клиенты, теперь ещё и папа с притчами, — думала она. — Никто не может просто сказать: «Да, тебе тяжело, давай я тебя обниму»…
Через какое-то время отец выключил все конфорки. Достал шумовку. Сначала выложил картофель в глубокую миску. Потом переложил яйца в другую. Из третьей кастрюли тёмную жидкость перелил в большую толстостенную кружку.
Развернулся к дочери:
— Ну? Что видишь?
— Картошку, яйца и кофе, — пожала плечами она. — Обычный набор выживания.
— Посмотри внимательнее, — не отставал он. — Потрогай.
Она нехотя поднялась. Взяла вилку, ткнула картофелину — та легко поддалась, расползлась краями.
— Мягкая.
— А теперь яйцо, — кивнул отец.
Марина стукнула им о край миски, сняла скорлупу. Белок оказался плотным, упругим, желток — твёрдым.
— Вкрутую.
— А теперь кофе, — сказал он, пододвигая кружку.
Она поднесла её к лицу. Запах ударил неожиданно — густой, с горчинкой, тёплый. Тот самый запах, из-за которого по утрам хочется жить ещё пять минут.
Марина осторожно сделала глоток, чувствуя, как во рту остаётся лёгкая горечь и тепло медленно растекается по груди.
— Вкусно, — признала она. — Но я всё равно не понимаю, к чему этот кулинарный спектакль.
Отец облокотился на стол, сложив руки.
— Смотри, — начал он спокойно. — Все три попали в одну и ту же среду. Обычная вода, доведённая до кипения. Одинаковое «бедствие» для всех, если хочешь.
Он взял одну картофелину, подбросил в ладони.
— Сырой картофель твёрдый, да? Если его бросить в кого-нибудь, синяк останется. А после кипятка он стал мягким. Сдался. Потёк. Внешне ничего страшного не произошло, но внутри он сдался полностью.
Потом он кивнул на яйца:
— А яйцо наоборот. Сначала оно хрупкое. Легко разбить, внутри всё жидкое, неустойчивое. Попало в кипяток — и вдруг стало твёрдым. Чересчур. Вроде бы теперь его уже не так просто сломать, но внутри тоже камень. Так люди иногда становятся: оболочка целая, а сердце — как варёный желток, ни вперёд, ни назад.
Он взял кружку с кофе.
— А молотый кофе… он вообще не похож ни на картошку, ни на яйцо. Его крошки сами по себе невзрачные, горькие. Но в кипятке он не разваливается, не черствеет. Он меняет воду вокруг. Та же самая кипящая вода становится напитком — другим по цвету, запаху, вкусу.
Марина молча смотрела то на миски, то на отца. Где-то в глубине души уже шевелилось понимание, но признавать его вслух не хотелось.
— Ты к чему ведёшь? — спросила она.
Отец пожал плечами:
— Ты сегодня пришла и сказала, что устала от того, что жизнь всё время «кипяток». Что проблемы не заканчиваются. Так вот, кипяток в той или иной форме у всех. Болезни, работа, люди, которые орут, планы, которые срываются. Вопрос не в том, есть он или нет. Вопрос — кем ты становишься в этой воде.
Он поднял по очереди каждый предмет:
— Картошка была жёсткая, стала мягкой. Это те, кто при первом серьёзном давлении ломаются, опускают руки. Вроде раньше держались, а потом — всё, только жалобы и жалость к себе. Яйцо — это те, кто под тяжестью обстоятельств черствеют. Их уже не продавишь, но к ним и не подойдёшь: внутри бетонированная обида.
Он подтолкнул к ней кружку.
— А вот кофе — редкий зверь. Брось его в кипяток — и он не только не разрушается, он сам делает кипяток собой. Не притворяется, что всё хорошо. Он честно отдаёт своё — вкус, аромат, цвет. И уже кипяток служит ему, а не наоборот.
Марина покрутила кружку в руках, смотрела, как на стенках лениво стекают тёмные дорожки.
— Ты хочешь сказать, что я… картошка? — губы сами сложились в кривую улыбку.
— Сегодня — да, — спокойно сказал он. — Ты приходишь ко мне уже который раз и рассказываешь одну и ту же историю разными словами: как мир обрушился на тебя, бедную, и как ты не выдерживаешь. Ты была сильная, жёсткая — я это знаю. Но как только «закипает», ты таешь.
Он чуть смягчил голос:
— Я это говорю не чтобы уколоть, а чтобы ты увидела. Если продолжишь так — тебя любой кипяток в пюре превратит.
— А яйцо? — спросила она.
— Яйцом ты ещё станешь, если решишь, что лучший способ выжить — перестать чувствовать, — ответил отец. — «Мне всё равно, кто что говорит, никто ничего от меня не получит, я никому не доверяю». Вроде и не больно уже, но и радости никакой. Сплошная скорлупа с бетоном внутри.
Марина молчала. В голове медленно щёлкали какие-то внутренние замки. Она вспомнила, как ещё пару лет назад в похожих ситуациях старалась искать выход, предложение, движение. А в последнее время — только жаловалась, жёстко отвечала, ставила стены.
— А кофе… — тихо сказала она, — это что? Супергерои какие?
Отец усмехнулся:
— Кофе — это те, кто умеет использовать свою боль. Кто не делает вид, что «всё хорошо», но не даёт беде определить, кем они будут. Им тоже больно, обидно, тяжело. Но они задают себе не «за что», а «что я с этим могу сделать». Они не просто терпят кипяток, они меняют его под себя.
Он посмотрел на неё внимательно:
— Когда начальник орёт, ты можешь либо плакать и ненавидеть всех, либо понять, что тебе важно: научиться говорить «нет», поменять работу, выстроить границы. Когда коллега скидывает на тебя свои задачи — это тоже кипяток. Можно ныть, а можно осознать, что пора перестать быть удобной. Кофе не рождается ароматным — его сначала обжаривают, перемалывают. Но именно из-за этого он способен превратить просто горячую воду в напиток.
Марина опустилась обратно на стул. Внутри было странное чувство: сразу и стыдно, и немного спокойно.
— То есть проблемы никуда не денутся, — тихо сказала она. — Я правильно понимаю, что сказки «вот решу это — и заживу без нервов» не будет?
— Да, — кивнул отец. — Не будет. Всегда что-то будет кипеть. Но можешь перестать мечтать о стерильной воде и начать думать, кто ты в этом котле.
Он улыбнулся:
— Я — старый повар. Я видел разных людей. И кончали плохо обычно не те, у кого было много проблем, а те, кто выбрал быть картошкой или яйцом. Картошка — потому что сдалась. Яйцо — потому что задубела и никого к себе не подпускала. А те, кто учились быть «кофе», чаще находили своё… ну, хоть какое-то счастье. Они делали выводы, меняли работу, окружение, отношение. И кипяток переставал быть для них врагом, становился инструментом.
Марина долго крутила в руках яйцо, потом аккуратно положила его обратно.
— Не уверена, что прямо завтра проснусь кофейным зёрнышком, — честно призналась она. — Но, кажется, я хотя бы поняла, куда двигаться.
— С этого обычно и начинается, — кивнул отец и снял фартук. — А теперь давай ужинать. Кипяток отработал — пусть приносит пользу.
Той ночью Марина легла не с чувством «всё пропало», а с вопросом: «Что я могу изменить в этой ситуации?» На следующий день она не стала терпеть очередной крик начальника — спокойно сказала, что готова обсуждать задачи без оскорблений. Через неделю вернула коллеге его «забытый» кусок проекта. Не было ни громких скандалов, ни мгновенных чудес. Кипяток вокруг не исчез.
Но каждый раз, когда жизнь снова начинала «закипать», она вспоминала три кастрюли и задавала себе главный вопрос:
Сейчас я картошка, яйцо или всё-таки кофе?
Со временем в её жизни не стало меньше проблем — но стало больше вкуса.
Потому что беды и трудности — это не приговор, а температура. А то, во что мы в них превращаемся, выбираем мы сами.