ГЛАВА 4
В отделении полиции пахло старым линолеумом, дешевым кофе и усталостью. Елена ждала в коридоре, наблюдая, как мимо снуют люди в форме. Ее стерильный московский мир был за тысячи километров отсюда. Здесь правила иная, более грубая и приземленная реальность. Реальность, в которой ее мать стала нераскрытым делом в архивной папке.
Андрей вышел из кабинета, улыбка замерла на его губах, когда он увидел ее лицо.
— Лена? Что случилось?
— Можно поговорить? Наедине.
Он кивнул, проводил ее в крошечную комнату для допросов — стол, два стула, решетка на окне. Закрыл дверь.
— Ты выглядишь ужасно. Что-то с отцом?
— Не только. — Она положила на стол газетную вырезку, аккуратно развернув ее. Следила за его глазами. — Ты знаешь, что это?
Андрей наклонился, взгляд скользнул по фотографии. На его лице не было ни удивления, ни страха. Лишь легкое, профессиональное любопытство.
— СТК «Эталон». Старая контора. Развалилась, кажется. А что?
— Ты на этой фотографии, — сказала она, ткнув пальцем в молодое лицо в толпе.
Он присмотрелся, затем рассмеялся — сухим, невеселым смехом.
— О, да. Это же мне лет семнадцать. Подрабатывал там грузчиком на летних каникулах. Чтобы на новый велосипед накопить. Ты думаешь, это что-то значит?
Он смотрел на нее прямо, открыто. Слишком открыто.
— А это? — она выложила на стол металлическую пуговицу с гербом.
Андрей взял ее, покрутил в пальцах.
— Пуговица от спецовки «Эталона». Их всем работягам выдавали. У меня такая же где-то валяется, на память. Где нашла?
— В руке отца. Он сжимал ее, когда его нашли.
Теперь в глазах Андрея промелькнуло искреннее удивление.
— Серьезно? Странно. Зачем ему… — он замолчал, его взгляд стал осторожнее. — Лена, что ты ищешь? Зачем тебе все это?
Вопрос висел в воздухе. Она могла отступить, солгать. Но время игр кончилось. Кто-то писал «уезжай» на ее машине и подсовывал газеты под кровать. Ей нужен был союзник, даже если он был ненадежным.
— Кто-то прислал мне письмо, — медленно начала она. — Анонимное. Сказал, что знает, кто убил мою мать. А потом отец слег, бормоча, что «она не должна знать». Мой дом обыскали. За мной следят. И вот это… — она указала на надпись на полях вырезки. — Появилось сегодня ночью у меня под кроватью.
Андрей прочитал послание. Его лицо стало каменным, профессиональная маска слетела, обнажив что-то жесткое и холодное.
— «Спроси его о долге»… Это про меня? — он поднял на нее взгляд. — Ты думаешь, я как-то причастен?
— Я не знаю, что думать, Андрей. Ты здесь. Ты связан с этой компанией. Ты следователь, но дело моей матери до сих пор не раскрыто.
— Дело твоей матери, — он откинулся на стул, с силой провел рукой по лицу, — было еб… извини, было абсолютно чисто. Ни отпечатков, ни свидетелей, кроме тебя. Орудие не найдено. Мотив неясен. Его вели по горячим следам, потом положили в архив. Я поднимал его, когда только пришел в следствие. Там нечего раскрывать, Лена. Ноль.
— Но кто-то считает иначе! — повысила голос она, впервые за долгое время давая волю эмоциям. — Кто-то знает что-то! И боится, что я это узнаю.
— Или хочет, чтобы ты так думала, — тихо сказал Андрей. — Чтобы ты бегала, искала призраков и наткнулась на меня. Посмотри на это. — Он ткнул пальцем в вырезку. — Это старый газетный лист. Надпись свежая. Кто-то специально нашел это в архиве, чтобы бросить тебе. Чтобы направить твое подозрение на меня. Почему? Может, потому что я единственный, кто может тебе по-настоящему помочь?
В его словах была железная логика. Логика следователя. Она хотела в нее поверить. О, как же хотелось сбросить этот груз, довериться кому-то сильному.
— Почему ты тогда сразу не сказал, что работал в «Эталоне»?
— Потому что это не имело никакого отношения к делу! Лена, это была подработка на два месяца двадцать лет назад. Я таскал мешки с цементом. Я даже не знал, что твой отец был одним из основателей, пока не заглянул в старые бумаги уже здесь, после твоего приезда.
Он говорил убедительно. Слишком убедительно?
— Что ты знаешь о «долге»? — спросила она, не отпуская тему.
— Ничего. Может, речь о финансовых долгах компании. Она же обанкротилась, многие остались должны. Но это не моя епархия. — Он помолчал. — Лена, дай мне эту вырезку. И пуговицу. Я проверю отпечатки. Официально открою проверку по факту угроз в твой адрес. Это уже не просто твое личное дело. Это покушение на запугивание свидетеля по старому делу. По-настоящему.
Это был разумный следующий шаг. Законный. И он выбивал почву из-под ног у того, кто играл с ней в кошки-мышки.
— Хорошо, — согласилась она, чувствуя, как отступает ледяная волна паники. — Но я хочу участвовать. Хочу знать всё, что ты найдешь.
Андрей тяжело вздохнул.
— Это против всех правил.
— Иначе я буду копать сама. И, возможно, наткнусь на что-то, что испортит твое расследование.
Он смерил ее долгим взглядом, и в углу его рта дрогнуло что-то, похожее на уважение.
— Упрямая, как всегда. Ладно. Неофициально. Но ты делаешь то, что я скажу. Никакой самодеятельности. Договорились?
Она кивнула. Это был риск. Но оставаться одной в этой игре было еще рискованнее.
— Договорились.
Он проводил ее до машины. «Жигули» стояли там же, но теперь на пассажирской двери красовалась еще одна царапина, параллельная первой.
— Черт, — пробормотал Андрей, осматривая повреждение. — Наглецы. Ладно, завтра я поставлю тут патруль, пусть походят, осмотрят район. А сейчас… — он обернулся к ней. — Ты где остановилась? Не дома же?
Она назвала адрес.
— Съемная комната у Марьи Иванны? Ну, хоть не у тебя в доме. Все равно, будь осторожна. Не открывай никому. Я позвоню тебе вечером, доложу, что удалось выяснить по пуговице.
Он ушел, а Елена осталась стоять у машины, чувствуя странную смесь облегчения и нового, более глубокого беспокойства. Теперь она была связана с ним. И если он играл свою игру, то она только что добровольно вошла в его сеть.
Весь день она провела в городской библиотеке, листая подшивки старых газет за конец 90-х. История СТК «Эталон» всплывала фрагментарно: громкое начало, контракты на строительство, благотворительные акции. Потом — скандал: несчастный случай на стройке, гибель рабочего, суд, обвинения в нарушении техники безопасности. Компания заплатила штрафы, но репутация была подорвана. И вскоре, после какого-то крупного провального тендера, «Эталон» объявил о банкротстве. Отца среди фигурантов скандалов не было. Он упоминался лишь как один из совладельцев на раннем этапе.
На одной из фотографий она снова увидела того самого темноволосого мужчину. Его звали Виктор Сергеевич Грошев. Указывалась его должность — коммерческий директор. На более поздних снимках, уже после скандалов, Грошева не было. Будто испарился.
Она сделала несколько фото на телефон и, уставшая, отправилась в свою комнату. По пути зашла в магазин, купила еды. Продавец, пожилая женщина, узнав ее, многозначительно вздохнула: «Бедняжка, с отцом беда… и дом ваш, говорят, неспокойный». Елена только пожала плечами — слухи в Каменске расползались быстрее пожара.
Вернувшись, она тщательно проверила комнату. Все было на месте. Она поужинала, пытаясь читать медицинский журнал, но мысли возвращались к Грошеву. Где он теперь? Жив ли? И какую роль сыграл в истории ее семьи?
Позвонил Андрей. Голос его звучал устало, но собранно.
— Пуговица — да, с «Эталона». Отпечатков, кроме твоих и моих, нет. Вырезку отправили на экспертизу, но вряд ли что-то найдут. Я поднял дело о банкротстве компании. Там темный лес, Лена. Куча денежных схем, перепродажи активов, фиктивные долги. Твой отец вышел из дела еще до самого громкого скандала, продал свою долю. И знаешь кому? Виктору Грошеву.
У нее перехватило дыхание.
— Грошев… Что с ним?
— Исчез. После ликвидации «Эталона» он продал все, что мог, и уехал из города. Говорят, в Питер, говорят, за границу. След простыл. Но самое интересное… — он сделал паузу. — В материалах о банкротстве есть упоминания о неком «долге чести». Нефинансовом. В переписке юристов встречается фраза «Грошев напоминает о старом долге». Что это значит — неясно. Возможно, шантаж.
— Шантаж… — прошептала Елена. — Мама могла что-то узнать об этом «долге».
— Возможно. Я попробую найти следы Грошева. Но это будет не быстро. А пока — сиди тихо. Не лезь в архивы и не задавай вопросов. Договорились?
— Договорились, — снова сказала она.
Но как только она положила трубку, ее собственное обещание стало казаться предательством. Сидеть тихо? Ждать, пока Андрей, который мог быть частью системы, что покрывала это дело двадцать лет, что-то найдет? Нет.
У нее было имя. Виктор Грошев. И было чувство, что ключ ко всему лежит не в официальных бумагах, а в том самом дневнике матери, который так и не нашли.
Она открыла ноутбук, зашла в социальные сети. Начала искать Виктора Грошева. Были десятки однофамильцев. Она сузила поиск по возрасту, региону. И через полчаса наткнулась на страницу. Фотография мужчины лет шестидесяти, с седыми висками, но все с той же уверенной улыбкой и пронзительным взглядом. Он жил в Екатеринбурге. Управлял небольшой строительной фирмой. На странице были фото с рыбалки, с внуками, с женой. Обычная жизнь успешного провинциального бизнесмена.
И на одном из снимков, сделанном, судя по всему, в частном доме, на заднем плане, в вазе на столе, стояла ветка белого жасмина.
Сердце Елены заколотилось. Совпадение? Вряд ли. Он помнил. Он сохранил эту деталь, этот символ.
Она сохранила все его фотографии, адрес фирмы. И тут заметила, что у него в друзьях… был человек по имени Петр Горбунов. Тот самый главврач.
Мир сузился до размеров экрана. Все было связано. Отец, Грошев, Горбунов. А где-то на периферии — Андрей, бывший рабочий «Эталона», а ныне следователь.
Ей нужно было поговорить с Грошевым. Лично. Но как? Приехать в Екатеринбург? Это было рискованно и слишком прямо. Нужно было что-то, что заставило бы его говорить.
Она взглянула на время — было уже поздно. Решение пришло внезапно. Дерзкое, опасное. Она нашла телефонный номер фирмы Грошева, указанный на странице. Набрала. Конечно, в этот час никто не ответит. Она дождалась гудков и начала говорить, глядя на фотографию ветки жасмина:
— Виктор Сергеевич, это Елена Вересова. Дочь Николая Вересова и Ольги Вересовой. Я нашла дневник моей матери. Я знаю о долге. И о жасмине. Если хотите поговорить об этом до того, как этим займется следствие, я буду завтра весь день в Каменске. — Она оставила свой номер и положила трубку.
Провокация. Чистой воды. Если Грошев причастен, это выведет его из тени. Если нет… что ж, она получит еще одного врага. Но стоять на месте было уже невозможно.
Она легла спать, положив под подушку кухонный нож, взятый у хозяйки. И снова снился жасмин. Но на этот раз она не была беспомощной девочкой. Она стояла в полный рост, смотрела на тень с широкими плечами, и в руке у нее был тот самый нож. Тень медленно поворачивалась, и черты лица начинали проступать…
Она проснулась от резкого звонка в дверь. Время — 3:17. Та же беззвучная ночная тишина за окном.
Елена осторожно подошла к двери, заглянула в глазок. На площадке никого. Но на полу лежал небольшой сверток, обернутый в коричневую бумагу.
Она подождала минуту, затем, держа нож наготове, быстро открыла дверь, схватила сверток и захлопнула ее.
Развернула. Внутри лежала потрепанная, в кожаном переплете тетрадь. И прикрепленная к ней записка на чистом листе: «Смотри последнюю запись. Потом сожги. Для твоей же безопасности».
Руки дрожали. Она открыла тетрадь. Мамин почерк, такой знакомый, летящий. Записи о бытовых мелочах, о ней, маленькой Лене, о ссорах с отцом. Она листала, искала. И нашла.
Запись была датирована за три дня до убийства.
«Сегодня Виктор был снова. Говорил о «долге». Николай молчал, как партизан. А я не могу молчать. Я видела их ведомости. Это не просто «серая» зарплата. Это откаты с детских садов, с больницы. С больницы, Леночка! На кровь детей и больных они строят свои дачи. Я сказала Николе — или мы идем с этим в прокуратуру, или я ухожу и беру тебя. Он испугался. Не за себя. За нас. Говорит, Виктор не шутит, у него связи везде, даже в милиции. Что он «умеет решать проблемы». Я спросила: как? Убийством? Николай побледнел и не ответил. Боже, что делать? У меня есть копии документов. Спрятала их. Если со мной что-то случится… Лена, моя девочка, прости меня. И помни: правда всегда пахнет жасмином. Даже когда ее пытаются скрыть под самой черной грязью. Я люблю тебя.»
Слезы текли по лицу Елены, не переставая. Она сжимала тетрадь так, что корешок трещал. Теперь она знала. Знала мотив. Мать собиралась их разоблачить. Грошев. И, судя по всему, Горбунов, который был в доле. А отец… отец знал и боялся. Возможно, его молчание было платой за их безопасность. Но плата не сработала.
Она снова взглянула на записку. «Для твоей же безопасности». Кто прислал ей дневник? Друг? Или враг, который решил, что ей пора знать правду, чтобы… чтобы что? Чтобы она пошла напролом и убрала себя сама?
Телефон на столе завибрировал. Неизвестный номер. Екатеринбург.
Елена вытерла слезы, собрала весь свой холод, весь контроль, который у нее еще оставался. И ответила.
— Алло.
— Елена Николаевна, — голос в трубке был низким, бархатистым, без тени волнения. — Вы меня очень заинтересовали. Насчет дневника… это очень серьезное заявление. Я думаю, нам действительно стоит встретиться. Обсудить… старые времена. Я буду в Каменске завтра, по делам. Может, заедете в мой старый кабинет? В административном здании бывшего «Эталона». Вы знаете, я думаю, где это. В полдень. И, Елена Николаевна… приходите одна. Ради вашей же безопасности.
Связь прервалась.
Она сидела, держа в одной руке дневник матери, в другой — телефон. Ловушка захлопнулась. И она сама в нее вошла. Завтра в полдень она встретится с человеком, который, возможно, отдал приказ убить ее мать.
Вопрос был в одном: знал ли о месте и времени этой встречи Андрей? И на чьей он стороне?
Она посмотрела на нож, лежащий на столе. Хирургический инструмент для точных разрезов. Завтра он мог понадобиться для разрезов совсем иного рода.