«Если у тебя есть еда, вода и патроны — значит, ты уже кому-то нужен мёртвым»
Третий закон выживания в Пустоши.
I
Если бы в Пустоши проводили конкурс на самого несчастного человека, Клык выиграл бы его безоговорочно. Не из-за ранений, не из-за голода — а из-за мух. Они обожали его.
Никто не знал человека, который бы страдал от мух так как Клык. Мухи сопровождали его везде, постоянно кружились над головой, путались в волосах, мельтешили перед глазами, а самое главное, раз за разом лезли в рот, как будто у них места поинтереснее не было. Даже у трупа, валяющегося на обочине по дороге в Даймонд Сити, мух было меньше, чем возле Клыка.
— А ты не жри всякую дрянь, — сказала ему Халера, брезгливо морща нос, — и помыться попробуй.
— Ты сдурела что ли? — Клык хмуро оскалился, обнажая желтые зубы, — Ты слыхала про мелких бактерий?.. Во… Так они сквозь шкуру пролазят… а когда человек моется, то с себя всю защитную корку смывает… Смерти ты моей хочешь, Халера.
— Ты только близко ко мне не подходи, — Она демонстративно натянула шарф на нос.
— А насчет жратвы ты права… — Клык почесал грязными ногтями шею, оставляя серые полосы на засаленной коже. — как только стали мы со Штырем, за этой Титькой гонятся, так со жратвой одни проблемы… жрем всякую гадость.
— Но я-то не ем что попало…
— А у меня организм требует… — Клык перебил Халеру, и оглянулся на идущего позади Гирю, как бы ища у него поддержки.
Но Гиря громко шмыгал носом, подтягивая выпадающую соплю, и на их спор не обращал никакого внимания. Он шлепал по земле сапогами на толстой подошве, и тихо бормотал себе под нос, как будто пережёвывал свой язык.
Гиря сочинял стишок:
— Раз, два — мы идем, три, четыре — всех убьем, пять, шесть…
Гиря остановился, зашевелил губами в поисках рифмы.
— Ты придурок, — подсказал Клык.
— Пять, шесть, — Клык, придурок, семь, восемь — съел окурок…
С той самой ночи, когда всё пошло наперекосяк, Халера не знала ни сна, ни покоя. Сначала — эта дурацкая перестрелка в Лексингтоне, бестолковая беготня по развалинам, пули, свистящие мимо ушей, тварь, чуть было не убившая Тихого. Потом — шепотки в бандитских кругах, переросшие в открытый ропот: Штырь — проклятый неудачник. Сначала упустил какую-то девчонку, которая оставила его без последнего глаза, а потом и вовсе привёл за собой в Корвегу саму Смерть.
Пришлось сматываться в Конкорд, быстро и тихо, пока рейдеры Джареда не взяли инициативу в свои руки. А уж они-то решали проблемы просто — пулей в затылок… и в ближайшую канаву. Никто из банды Штыря не собирался становиться очередным безымянным трупом в их кровавой коллекции.
А теперь обозленный Штырь вдруг почуял, что Титька рядом, и послал Халеру, в компании с двумя недоумками, искать эту занозу. Всё бы ничего, Гиря больше молчал или сочинял всякую хрень, бубня себе под нос, а вот Клык постоянно лез со своими «идеями».
Клык не унимался:
— Мы уже неделю делом не занимаемся, а только по Пустоши туда-сюда шныряем… Над нами теперь все торговцы смеются…
— Что ты предлагаешь? — спросила Халера, она уже шла впереди, ускоряя шаг.
— Идейка-то есть… давай какую-нибудь тощую девку поймаем, да и приведём к Штырю вместо Титьки… он все равно слепой… не поймет.
Халера остановилась — «идейка» была... так себе:
— А если он догадается, что мы его обманули?
— Ну и что?.. Скажем, обознались… тьфу… — Клык выплюнул залетную муху, — зато у него закончится зуд в заднице, из-за этой Титьки.
Халера задумалась:
— Ага, а мы с тобой будем лежать отдельно от своих потрохов…
Клык даже вздрогнул от её слов.
— Я хоть что-то предлагаю, — Клык горестно вздохнул, — ты пойми… пока про неудачи Штыря слух идет, нам от него не сбежать, нас ни в одно приличное общество не примут... Мы теперь как обоссаные патроны из одной обоймы. Понимаешь?
Халера оглянулась на Гирю. Тот уставился на неё мутными глазами, стараясь сообразить, о чем речь. Шмыгнул носом, поправил гранатомет и моргнул. Ему дела не было до всяких там интриг. Тем более что, живую Титьку он и в глаза не видал.
— Девять, десять — всех повесим…
Мысли Халеры, стали путаться, а когда мысли путались, она машинально подносила пальцы ко рту, сгрызая заусенцы и ногти, будто пыталась перегрызть саму проблему.
Конечно, Клык прав, — вечно эта тягомотина продолжаться не может, но и обмануть Штыря — дело не простое. Сейчас от её решения зависело многое. Если не всё.
А что, если и в правду, все несчастья от Титьки? Может Башня специально от неё избавился… Как от проклятия… Что бы Штырю насолить… А? Тогда её надо найти, и пусть Штырь делает с ней, что хочет.
Халера вдруг вспомнила, как Штырь прикасался к ней, ещё там, на Оливии. И едва заметно вздрогнула. По коже пробежал озноб, словно ледяная рука скользнула по телу от затылка до самых пяток.
— Нет, — поспешно ответила Халера, и обтерла слюнявые пальцы об шарф, — нет… безглазый Штырь ещё страшнее, чем одноглазый.
— Ну, моё дело предложить… — Клык сдался, шлёпнул себя по щеке, размазывая мух по щетине. — жрать хочу...
Гиря одобрительно закряхтел, разговор про еду ему очень нравился:
— Раз, два — мы идем... Гы-гы… три, четыре — всех сожрём…
Довольные мухи приторно гудели прямо над головой Клыка.
II
На след Титьки вышли совершенно случайно. Сначала встретили торговку с жабьим лицом, которая сначала поломалась, но после того, как Клык пообещал ей отрезать уши, сообщила, что видела похожую девку еще утром.
— Только с ней мудак какой-то таскался… — торговка сжала сухую ветку, разглядывая троицу сквозь дым костра.
— В серой майке? — спросила Халера, поправляя шарф на шее. Утренний ветер трепал её волосы, пахнущие порохом и старым растворителем.
— Ну да.
— А робота с ними не было?
— Нет… робота не видала. — торговка плюнула в огонь. Слюна зашипела на раскалённых углях.
— Куда пошли?
— Туда, — торговка махнула рукой в сторону севера, где лежал перевернутый автобус, похожий на мёртвого жука.
В знак благодарности Гиря лениво треснул её гранатомётом по башке — на этом их диалог и закончился. Торговка осталась страдальчески квохтать у огня, а троица двинулась дальше, оставляя за собой неразборчивые следы в рыжей пыли.
Возле одинокой закусочной, посреди леса, Халера увидела старого знакомого. Вольф стоял, прислонившись к ржавой вывеске, и курил самокрутку. Дым вился вокруг его головы, как живой.
— Они у Трудди тусили… —отвечая на вопросы, Вольф выдыхал дым колечками, — если б я знал, что они тебе нужны, Халера…
— То, что? — она подошла ближе, чувствуя, как пахнет его кожа — боевыми стимуляторами и дешёвым одеколоном.
— Я бы их задержал. — он ухмыльнулся, показывая золотой зуб.
— Силён ты трындеть, Вольф… впрочем ни чего нового. — Халера скрестила руки на груди, но уголки её губ дрогнули.
Вольф, как-то внешне приосанился. Его пальцы, грубые и покрытые татуировками, коснулись её запястья:
— Может посидим? Вспомним старые времена? — он кивнул на кафешку, — Труди нам нальёт, в счёт своего долга.
Симона, стоящая рядом с Вольфом, сняла с плеча карабин.
Напряжение возле кофейне неумолимо поползло вверх, словно патрон, медленно влезающий в ствол из тесного магазина. И если бы не приказ Штыря действовать без лишнего шума… Халера непременно померилась бы с девицей калибром оружия. Но… Она с сожалением поджала губы.
— Твоя бабуля, против… — язвительно прошептала Халера, глядя Вольфу прямо в глаза.
Он с опаской покосился на черное дуло карабина.
Сквозняк донёс из закусочной запах жареного брамина и чего-то сладкого — возможно, последние запасы довоенного сиропа.
Гиря скосил глаза на прилавок — мутные зрачки вдруг шевельнулись, словно что-то разглядывая.
— Мясо... — прохрипел он, проглатывая слюнявый ком.
Клык шмыгнул носом, смахнул муху с лица и без лишних слов направился к прилавку. Гиря поплёлся следом, как голодный пёс.
— Эй, ты, — Клык шлёпнул ладонью по стойке, оставив грязный отпечаток, — давай сюда три порции. Да поживее…
Труди неспешно развернулась. Его глаза, будто тонкие прорези, едва виднелись в одутловатом, заплывшем лице.
— А у тебя крышки имеются?
Клык замер. Потом медленно, слишком медленно, достал гранату. Поставил на прилавок аккурат рядом с тарелкой жареного мяса.
— Вот мои крышки. Поняла, старуха?.. Или я твою обрыгаловку на атомы разнесу…
Тишина заискрилась, невидимыми молниями, нарушаемая лишь жужжанием мух над головой Клыка. Даже Гиря перестал шмыгать соплями.
Труди посмотрела на гранату. На Клыка. В его ухмыляющиеся глаза. Этот разнесет… Потом молча завернула три жирных куска в газету и толкнула в их сторону.
— Уходите.
Клык схватил еду, сунул один кусок Гире, второй себе в рот, третий оставил для Халеры. Жир стекал по подбородку, смешиваясь с грязью.
— В следующий раз клади больше специй, — бросил он уже на выходе.
Гиря только хрюкал от радости, с наслаждением чавкая набитым ртом.
Когда отошли подальше, Клык передал Халере её долю. Та взяла мясо, повернулась к напарнику и доверительно зашептала. Её голос стал мягче, каким не был никогда:
— Ох, какой у нас с ним роман был… пока он с этой шваброй, не связался… — она развернула газету с наслаждением вдохнув запах еды, — ум-м-м… вкуснятина… — Халера облизала губы, чуть было не забыв про начатый разговор. — У этого парня всегда крышечки имеются…
— А чё мы его не вытряхнули тогда? — Клык остановился, готовый вернуться к закусочной. Его мухи по инерции пролетели вперёд встревоженным роем.
— Ты думаешь, он крышки с собой носит? Он же не такой идиот как ты… — Халера сжала в руках газетный сверток.
— Я тоже с собой крышки не ношу. — Клык злобно нахмурился, поправляя засаленную портупею.
— У тебя их и не было никогда… — отрезала Халера, глядя на удаляющийся огонёк закусочной, её благостное настроение сменилось раздражением, — только одни мухи.
Ветер донёс обрывки музыки — похоже Труди завела старенький патефон. На мгновение Халера вспомнила о том, как Вольф когда-то давно ухаживал за ней. Но тут Гиря звонко чихнул, и все ностальгическое наваждение прошло само собой.
От закусочной Труди, к северу, вели две натоптанные тропы — либо в Конкорд, либо к ферме Эбернети. Выбор был невелик.
Тени рейдеров снова поползли на север, обтекая ржавые скелеты машин, а за ними тянулся неторопливый рассвет, и гнетущее, смутное чувство чего-то бесконечно утраченного.
III
Солнце ещё не успело подняться над горизонтом, оставляя мир в серо-голубых тонах, где каждая тень казалась глубже, а каждый звук — громче.
Туман стелился по земле, цепляясь за стебли сухой, колючей, травы. Воздух, ещё не раскалённый солнцем, пах пылью, дымом и едким запахом свежего навоза.
Клык шёл первым, его сапоги вязли в сухой траве, а глаза цепко выхватывали детали местности. Он прищурился, замедлив шаг. Взгляд скользнул по размокшей обочине, где грязь, ещё не успевшая затвердеть, и хранила отпечатки чьих-то ног. Два следа – один крупнее, с грубым рельефом подошвы, другой поменьше, с острым носком.
— Эй, Халера, — хрипло позвал он, тыча пальцем в следы. — Глянь-ка...
Халера наклонилась, провела рукой по краю отпечатка. Грязь была влажной на ощупь, но не растрескалась – значит, прошли недавно.
— Свежие, — сказала Халера, выпрямляясь. — вчера вечером проходили…
Клык облизнул обветренные губы, оглядывая дорогу.
— Мужик и баба... — пробормотал он. — Один шагает тяжело, второй – полегче… след не глубокий… сдается мне, Халера, это тот, кто нам нужен.
Халера молча кивнула. Значит ферма Эбернети?..
Как оказалось до фермы идти было не так далеко, всего лишь полкилометра. Сначала увидели опору электропередачи, потом приютившееся внизу строение. Поле с тошкой, и загон для брамина. Сразу во двор вваливаться не стали, мало ли чего могут подстроить подлые фермеры. Обошли кругом.
Клык уже было хотел свернуть в поле к аккуратным грядкам тошки, но тут же застыл на месте, заметив фигуру у загона — скрюченного на земле парня, обнимающего пустое ведро, как будто это была лучшая женщина в Пустоши. Его лицо, покрытое слоем грязи и пота, мирно подёргивалось во сне, где, наверное, не было ни боли, ни голода, ни этой вечной беготни от смерти.
Гиря хмуро засопел, скидывая с плеча гранатомет.
— Тихо, идиот! — Халера схватила его за плечо, ногтями впиваясь в грязную кожу. — Работаем без лишнего шума… Если тут есть хозяева, не хватало ещё переполоха… Только ножи.
С ножом Гиря не очень дружил, куда интересней бабахнуть из гранатомета, и потом просто ходить и пересчитывать трупы. Приказ Халеры его конечно расстроил.
— Я вот Штырю пожалуюсь… — шепотом забасил Гиря, попятился, и наступил на ветку.
Тишину возле фермы Эбернети разорвал хруст из-под сапога Гири.
— Что б ты сдох… — вполголоса прорычал Клык, его глаза сверкнули яростью, но тело оставалось неподвижным, как у волка перед прыжком.
Человек возле костра не проснулся даже от хруста. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, а из полуоткрытого рта капала слюна, смешиваясь с грязью в уголке губ.
— Да он пьяный… — догадалась Халера, уловив ноздрями запах перегара. Она достала из-за пояса грязный тряпичный кляп, протянула Клыку. — Свяжи его, только тихо.
Клык снял с плеча веревку, наклонился над спящим, и в этот момент парень невольно дёрнулся во сне, будто почувствовал опасность. Клык замер на секунду и тут же набросился на жертву, прижимая коленом к земле,
Сид ничего не понял спросонок, только боль и хруст в вывернутых суставах, грубое пыхтение за спиной и… странное жужжание огромного количества мух. Бесконечное, назойливое, жужжание мух. Сид попытался было позвать на помощь, но только открыл рот, как ему тут же запихали в глотку грязный, вонючий, кляп.
Клык закончив с связыванием Сида, приподнялся.
— Всё, — облегчённо выдохнул он, оглядывая ферму холодным, оценивающим взглядом.
Гиря, поднял с земли пустое ведро, заглянул внутрь, понюхал, и швырнул его в кусты. Его глаза были особо равнодушны к происходящим событиям, как у лягушки наблюдающей за волнами.
Связанный дернулся еще, пытаясь встать.
— Тише, тише, красавчик, — прошипела Халера, прижимая нож к его виску. — Не порть нам охоту… Титька здесь?
Сид отрицательно замотал головой. Чересчур поспешно видимо. Его взгляд метался от одного рейдера к другому, но в его глазах читалась лишь путаница — как будто он всё ещё пытался понять, где заканчивается сон и начинается кошмар.
— Значит здесь, — Халера, одобрительно похлопав Сида по плечу, поднялась.
Толкнула Сида ногой, и он грузно повалился на бок, лицом в потухший костер. Теперь он видел только сапоги рейдеров и тени, удлиняющиеся в утреннем свете. Где-то рядом хмуро чавкал брамин — единственный свидетель его пленения.
IV
Люси, заспанная и злая, вышла на порог, завернутая в отцовскую рубаху, которая болталась на ней, как мешок. Она зевнула, потянулась и схватила ведро для дойки. Солнце светило сквозь деревья, лениво выбираясь из-за мутного горизонта.
Три фигуры замерли в гуще колючего кустарника, сливаясь с рыжей листвой. Солнце, поднимаясь выше, било в спину, и Халера чувствовала, как под кожаной курткой медленно расползается мокрое пятно пота.
Она смотрела на Люси, на её домашний, ухоженный вид. На обработанные, аккуратные грядки, на дымок из трубы. На жизнь, которой у неё никогда не было и не будет. И в груди закипала знакомая, едкая смесь зависти и презрения. Сейчас они всё это сломают. Навсегда.
Медленно, почти не дыша, она вытянула руку и указала на девушку. Длинный ноготь, обкусанный и грязный, дрожал в воздухе не от волнения, а от еле сдерживаемой ярости.
Клык, прижавшись к земле, кивнул. Его лицо, облепленное мухами, исказилось в беззвучной усмешке.
Гиря зевал.
Люси, шаркая по земле босыми ногами, с раздражением открыла хлипкую калитку в загон.
— Ну давай, рогатая скотина, — проворчала она, шлепнув ладонью по спине животного.
Брамина она не любила. Он всегда норовил лягнуть её в бок, а молоко у него было жирное и вонючее. Но сегодня Люси даже не успела присесть на табурет — её взгляд зацепился за движение у старой кучи мусора. Она вздрогнула: за забором, среди бурьяна, мелькнули три тени. Три фигуры. Три пары сапог, перемазанных в грязи по самые голенища. Три взгляда, которые скользнули по её телу, как ногти по точильному камню.
Клык, заулыбавшись, помахал ей рукой, как старой знакомой.
— Мама, — прошептала Люси, и ведро с грохотом упало на землю.
Она рванула к дому, но сапоги рейдеров уже топали за ней. Дверь захлопнулась, рука потянулась к щеколде — и… дверь с хрустом слетела с петель под ударом плеча Гири.
Внутри пахло едой и домашним уютом. Блэйк вскочил со стула, не успев даже раскрыть рот. Кулак Клыка врезался ему в солнечное сплетение, второй — в переносицу. Фермер рухнул на пол, хрипя и выплевывая кровь, а Халера уже схватила Люси за волосы, тянула её на выход.
— Не трогай её! — взвизгнула Конни, она бросилась к Халере, отрывая её руку от волос дочери, царапая ногтями рейдерское запястье.
Гиря, молчаливый и неповоротливый, словно гора человеческого мяса, перехватил Конни за воротник. Раз — и голова женщины звонко стукнулась о стену. Тело обмякло, как мешок с зерном, и сползло на пол.
Клык пнул ногой скрюченного Блэйка Эбернети, и встал посреди комнаты осматривая поле битвы. По столу разлилось молоко из опрокинутых бокалов, заливая разрезанный на части пирог. Молоко стекало на пол образовывая серую, грязную, лужу на полу. Рейдер довольно ощерился, отломил кусок пирога, и запихал себе в рот смачно причмокивая.
Клык ввалился в соседнюю комнату, пропуская вперёд себя жужжание мух. В тусклом свете, пробившемся сквозь занавешенное окно, он увидел Титьку. Она лежала на узкой койке, прикрытая лоскутным одеялом. Лицо её было бледным, как мел, с темными полукружьями под глазами, губы запеклись в неестественно яркое, лихорадочное пятно. Дыхание было поверхностным, прерывистым, будто ей снился тяжёлый, удушающий сон.
— Эй, а ну ка вставай! — рявкнул Клык, не видя в её неподвижности ничего, кроме лени или строптивости.
Она не отозвалась. Даже не дернулась.
— Ты че, оглохла? — он шагнул вперед, сапог гулко стукнул по кроватной ножке. Наклонился.
Только тогда он заметил неестественный жар, исходивший от её тела, и тонкую сетку пота на лбу. Но его это не тронуло. В Пустоши болеют все. Выживает — не каждый. А Штырь просил привести её, не уточняя, в каком именно состоянии.
— Я тут с тобой валандаться не собираюсь, — прошипел Клык, и с внутренним торжеством, впился грязными пальцами в её волосы.
Потянул. Голова Титьки безвольно подалась, глаза приоткрылись, но в них не было ни присутствия, ни страха. Только мутная, болезненная пустота, в которой плавали отблески из другого мира. Она что-то пробормотала — но слов было не разобрать.
— Ну пошли к папочке, — проворчал Клык, стаскивая её с койки.
Для Клыка она была легкой, почти невесомой — только кости, обтянутые тонкой кожей. Словно вся жизнь уже вытекла, оставив лишь эту хрупкую, едва живую оболочку.
Клык протащил её через комнату, мимо опрокинутого стула и разбитого кувшина с водой. У порога он не стал церемонится, резко дёрнул её за волосы верх и сбросил с невысокого порога на утоптанную землю двора.
Титька упала почти беззвучно, как мешок с тряпьём. Тело её странно, по-кукольному перекрутилось, одна рука заломилась за спину. Пыль медленно осела на Титькино лицо. Она не кричала. Не пыталась встать. Только веки дрогнули, и из приоткрытых губ вырвался короткий, хриплый выдох.
Халера, наблюдавшая за этой процедурой, лишь брезгливо поморщилась.
— Живая? — коротко спросила она, глядя на неподвижную фигуру.
— Вроде дышит, — отозвался Клык, вытирая ладонь о штанину, будто прикосновение к её волосам оставило на нём что-то липкое и неприятное. — И то хреново. Как бы тащить не пришлось.
— Загрузим её на брамина…, — безразлично сказала Халера, — ну не в руках же её тащить.
Гиря, громко шмыгая носом запихивал в рот последний кусок пирога.
V
Сида приволокли поближе к порогу, чтоб не выкинул какой-нибудь трюк. Он видел, как рейдеры потрошили хижину Эбернети, стаскивая все ценное к выходу и нагружая брамина. Видел, как мимо протащили Титьку, как её связали, хотя она и не могла убежать. Потом притащили Люси. Неподалеку лежал Блэйк Эбернети с разбитым лицом. С него бесцеремонно стащили ботинки. Собственно, и с вещами самого Сида, и с Титькиными, тоже никто особо не церемонился.
Клык вывернул рюкзак на изнанку, раскидывая содержимой грязными сапогами. Развернул куртку, в которую был завёрнут БОБ, повертел в руках блестящий блок управления, и не найдя ему применения выбросил в кучу браминьего навоза. Инструменты раскидал ногами по двору. Оставшиеся патроны, забрал себе.
Титькиным вещам повезло меньше. Халера нашла в её рюкзаке зелёное платье, подаренное Пенни и вертелась, прислонив его к себе.
— Глянь-ка, Клык, а Титька-то никак замуж собралась?
Клык потискал пальцами подол платья:
— Дай-ка мне… — Он вырвал из рук Халеры платье и резко разорвал пополам, одной половинкой платья он стал счищать грязь со своих сапог, вторую — отдал Халере.
Та от такого поворота даже заикаться начала:
— Ты… Ты… ду-дурак что ли?! Я его хотела себе оставить…
— У тебя жопа в него не влезет, — огрызнулся Клык.
— Да пошел, ты…
Гиря тем временем подобрал кусок мыла, выпавшего вместе с платьем, понюхал, сморщился, и смачно откусил. Халера совсем дар речи потеряла, она молча отобрала у него остаток мыла и спрятала в карман.
— Два дебила… — Рейдерша выругалась вполголоса, наблюдая как Гиря пускает гроздья серых пузырей изо рта.
Осколепок зеркала она просто растоптала каблуком.
Где-то на краю сознания Титька, придя в себя от криков и боли, услышала хруст. Грязный сапог давил что-то хрупкое. Она приподняла голову и увидела, как под грязным каблуком Халеры дробится её маленькое зеркальце. В мелких осколках на мгновение отразились голубые ошмётки неба — чистого, холодного, невозмутимого.
Сквозь туман в сознании она чувствовала, как её связывают. Чужие руки, грубые и наглые. Запах пота, грязи и брамина. Крики Люси... нет, это кричала она сама. Много лет назад.
«Мама... папа... простите». Мысль пронеслась ясно, как молния. Она снова была той девочкой. Их не спасти. Себя не спасти. Круг замкнулся. Платье, которое Пенни подарила ей как билет в другую жизнь, теперь рвали на тряпки. Зеркальце, в котором она пыталась разглядеть не рейдершу, а себя, превратили в пыль. Они стирали её. Стирали всё, что она пыталась в себе построить, возвращая к изначальному, удобному для них состоянию — вещи. Осколки неба в битом зеркале были последним, что она видела перед тем, как окончательно провалиться в тьму. Они были так же недостижимы, как и её будущая жизнь.
А Сиду казалось, что это происходит не по-настоящему. Не в реальности. Откуда взялось это платье?.. зеркало? Титька никогда не показывала ему эти вещи. Зачем они ей? Он видел, как гаснет свет в её глазах, прежде чем голова снова бессильно упала на землю. Это было не просто физическое истощение — это было признание своего поражения.
Кривоногий Клык подошел к ёмкостям с пивом.
— Это, что у тебя? — спросил он у связанного Блэйка, тыча пальцем в бочку.
— Пиво…
Клык открутил кран, набрал в ладонь серой жидкости, попробовал:
— А ни чё пойло… Гиря, тащи канистры.
Брамин с кучей барахла на спине выглядел как живая, шевелящаяся гора хлама. Его широкий, покрытый жесткой шерстью круп служил идеальным пристанищем для всего награбленного: перекрученные веревками ящики, узлы с одеждой, мешки с тошкой и арбузами, три канистры пива, громыхающие при каждом движении. А поверх всего этого, словно жуткое украшение, болталась привязанная за руки Титька.
Перед тем как рейдеры ушли с фермы. Клык проверил надежно ли привязано награбленное, все ли ценное забрали. Люси он привязал к брамину сзади, прямо к хвосту. Чтобы не вздумала сбежать.
— Теперь у нас две Титьки, и брамин… — сказал Клык, как будто новость сообщил.
— А нужна ли нам вторая? — спросила Халера, показывая на Люси. — Штырь просил нас только одну привести.
— Это наши харчи… фермер за дочку за свою, будет каждый день нам жратву носить, — Клык нервно оскалился, подошел к Блэйку Эбернети, приставил нож к горлу — Слышь… ты… будешь в Конкорд, к музею, жратву таскать… Знаешь где это?
Блэйк обречённо кивнул.
— А то я твою дочурку выпотрошу и сожру… — Клык засмеялся, но его шутки даже рейдеры не поняли. Зато одна из мух воспользовалась ситуацией, и заскочила прямо в его ноздрю. Отчего смех Клыка перешел в чихание, кашель и поток матерных словосочетаний.
Брамина дёрнули за поводок, и маленький невольничий караван тронулся в сторону Конкорда, оставляя за собой лишь пыль, да разрушенные надежды.