На кухне пахло пригоревшим молоком, старыми тряпками и валерьянкой — адская смесь, которая в последние полгода стала фирменным ароматом этой квартиры. Запах въедался в волосы, в одежду, казалось, даже в поры кожи. Марина стояла у открытого окна, жадно глотая морозный воздух декабря, и пыталась успокоить дрожащие руки. Керамическая чашка с отбитым краем мелко звякала о блюдце.
Внизу, в сером колодце двора, надрывно сигналила чья-то машина, вторя её собственному внутреннему крику, застрявшему где-то в горле. Девятый этаж. Отсюда люди внизу казались просто черными точками, суетливо бегающими по грязному снегу.
— Ты опять открыла окно? Я же просила не выстужать кухню, у меня фикус на подоконнике мерзнет! Он сквозняков боится больше, чем огня!
Голос Тамары Игоревны, свекрови, прозвучал как выстрел в спину. Она не вошла — она материализовалась в дверном проеме. Громоздкая, в вечном велюровом халате бордового цвета, который придавал ей сходство со старым театральным занавесом. Она прошла по кухне по-хозяйски, громко шаркая стоптанными тапками, и первым делом с демонстративным грохотом захлопнула створку окна.
Марина медленно обернулась, чувствуя, как внутри сжимается привычная пружина страха и раздражения.
— Тамара Игоревна, мне нужно было проветрить. У меня молоко убежало на плиту. Запах гари стоит на всю квартиру.
— У хорошей хозяйки молоко не убегает, — безапелляционно заявила свекровь. Она провела пухлым пальцем по подоконнику, потом внимательно осмотрела подушечку пальца, ища несуществующую пыль. — А у тебя вечно: то молоко на плите горит, то суп пересолен так, что рот сводит, то пыль клубится по углам, как перекати-поле. И не смотри на меня так, исподлобья. Я тебе, Мариночка, говорю правду. А на правду умные люди не обижаются, они выводы делают.
Марина стиснула зубы так, что заболели скулы. Ей хотелось закричать, разбить эту чашку об стену, высказать всё, что накипело. Но она промолчала. Опять.
Три года. Три бесконечных года они с Пашей живут в этом филиале ада на земле.
А ведь всё начиналось как в красивой, доброй сказке. Марина помнила тот день до мельчайших подробностей — их свадьба, небольшой ресторанчик, звон бокалов и счастливое, румяное лицо Тамары Игоревны.
— У меня есть квартира, сынок, — говорила тогда свекровь, держа бокал с шампанским и смахивая слезу умиления. — Трешка моя, просторная, сталинка! Я, пока работала главным бухгалтером, подсуетилась, оформила ипотеку на себя. У меня стаж, у меня история кредитная белая, как снег. Вам-то, молодым, сейчас ничего не дадут, у вас ни кола ни двора, ни стажа официального. А проценты какие? Грабеж! Живите у меня, платите потихоньку, это будет ваше гнездышко. Я вам мешать не буду, я женщина современная.
Они были так благодарны. Марина чуть ли не руки ей целовала, искренне считая Тамару Игоревну святой женщиной. Своя квартира! В наше время, когда молодежь годами скитается по съемным углам, отдавая чужим дядям последние копейки. Пусть оформленная на маму, но ведь «своя», семейная.
Паша тогда устроился на вторую работу, брал ночные дежурства, чтобы внести первоначальный взнос. Они отдали всё: все свои скромные накопления, всё, что подарили гости на свадьбу в конвертах. Ежемесячный платеж был огромным — сорок две тысячи рублей. Это была почти половина их общего бюджета, но они платили исправно, день в день. Марина научилась виртуозно экономить: она знала, в каких магазинах акции на курицу, перестала покупать себе косметику, носила одно и то же пальто четвертый сезон и штопала колготки под джинсы. Готовила обеды мужу с собой в пластиковых контейнерах, чтобы он не тратился в столовой.
Ведь они платили за свое будущее.
Как же жестоко они ошибались.
— Тамара Игоревна, мы с Пашей хотели обсудить ремонт в ванной, — попыталась перевести тему Марина, стараясь говорить максимально спокойно и доброжелательно. — Там плитка совсем старая, еще голубая такая, местами отходит от стены. Мы отложили немного денег с премии Паши...
— Какой еще ремонт? — свекровь резко развернулась от плиты, её маленькие колючие глазки сузились. — Ничего менять не надо. Плитка там еще советская, качественная, на века положена. Сейчас так не делают, сейчас одна китайская дрянь. А то, что отходит — так это ты моешь неправильно, заливаешь водой, когда душ принимаешь. Шторку надо плотнее задергивать!
— Но там грибок в швах! Черный, его ничем не вывести!
— Грибок от сырости, а сырость от того, что ты ванну не проветриваешь, дверь закрываешь. И вообще, нечего тут свои порядки наводить. Квартира, по документам, моя. И я решаю, какая будет плитка, какие обои и где будет стоять шкаф. Вот выплатите кредит — тогда и делайте что хотите. Хоть стены ломайте. А пока я здесь хозяйка.
«Выплатите кредит». Эта фраза была их тюремным сроком. До конца выплат оставалось еще двенадцать лет. Двенадцать лет рабства, молчания и хождения на цыпочках.
Вечером пришел Паша. Уставший, серый, с темными кругами под глазами, которые уже не проходили даже после выходных. Он работал ведущим инженером в проектном бюро, но ответственности было море, а зарплату индексировали неохотно. В последнее время он брал «халтуры» — чертил проекты для студентов и частников по ночам, чтобы закрывать ипотеку и хоть немного откладывать на «черный день».
— Паш, ужинать будешь? — Марина встретила его в коридоре, помогая снять тяжелую зимнюю куртку. От него пахло морозом и усталостью.
— Буду, Мариш. Сил нет, ноги гудят. Мама у себя?
— У себя. Смотрит какой-то сериал про несчастную любовь.
Они прошли на кухню, стараясь ступать по паркету в тех местах, где он не скрипел. Они знали карту скрипов этой квартиры наизусть. Но тишины не получилось. Едва звякнула вилка о тарелку, дверь комнаты Тамары Игоревны распахнулась, и она выплыла в коридор, как тяжелый ледокол, ломающий лед спокойствия.
— Павлик! Явился! Ты почему матери не звонишь? Я целый день жду, на телефон смотрю, вдруг что случилось! А у меня давление скачет с утра!
— Мам, я же на работе был, — устало выдохнул Паша, даже не поднимая глаз от тарелки. — У меня совещание было на три часа. И мы же живем в одной квартире, вечером все равно увидимся. Зачем звонить каждые два часа?
— Вот именно, живем в одной квартире! А я чувствую себя как в коммуналке с чужими людьми. Ни "здравствуй, мама", ни "как здоровье". Твоя жена сегодня опять устроила сквозняк, хотела мои фиалки заморозить, извести их хочет. А вчера она купила туалетную бумагу не ту, которую я просила. Жесткую, серую! Ты же знаешь, у меня чувствительная кожа, мне нужна трехслойная с ароматом персика!
Марина молча ставила тарелку с котлетами и пюре перед мужем. Руки предательски дрожали, и она сжала край столешницы, чтобы унять дрожь.
— Мам, давай не сейчас, — попросил Паша, потирая виски. — Я ем. Дай пять минут тишины.
— Ешь, ешь. Набивай брюхо. А мать голодная пусть сидит, никому не нужная.
— Тамара Игоревна, я вам предлагала суп в обед три раза, вы отказались и сказали, что не голодны, — тихо, но твердо сказала Марина.
— Твоим супом только тараканов травить! — взвизгнула свекровь, картинно всплеснув руками. — Жирный, пережаренный! Там масла полбутылки плавает! Я просила диетический, на втором курином бульоне, без зажарки! Ты же знаешь, у меня печень! Ты специально меня травишь?
— Мама! — Паша с грохотом опустил вилку на стол. — Хватит! Марина готовит отлично. Я ем этот суп, и мне нравится. Если тебе не нравится — готовь себе сама. У тебя времени вагон.
В кухне повисла звенящая, тяжелая тишина. Тамара Игоревна побледнела, схватилась за сердце и начала медленно оседать на стул, картинно закатив глаза.
— Ах вот как? Родную мать куском хлеба попрекаешь? Я вам квартиру предоставила, крышу над головой дала, собой пожертвовала, кредит на свое честное имя взяла, ночей не спала! А вы... неблагодарные! Змею на груди пригрела!
Она развернулась и, всхлипывая так громко, чтобы слышали соседи, ушла в свою комнату. Через минуту оттуда донесся резкий, лекарственный запах корвалола.
Паша закрыл лицо руками и тяжело застонал.
— Мариш, прости. Она старый человек, у неё давление...
— Паша, ей всего пятьдесят восемь, — жестко сказала Марина, убирая нетронутый ужин мужа в холодильник. Аппетит пропал у обоих. — Она здоровее нас с тобой. Она бегает по магазинам быстрее меня. Ты посмотри на себя в зеркало! Тебе тридцать лет, а у тебя уже виски седые. Мы платим сорок две тысячи в месяц за эти обшарпанные стены, а я не могу даже шторы поменять без грандиозного скандала. Мы живем в гостях, Паша. В очень дорогих и неприятных гостях.
— Ну потерпи еще немного, — он поднял на неё умоляющий взгляд. — Мы же гасим досрочно, когда получается. Еще лет семь-восемь — и всё, квартира будет наша. Она перепишет дарственную, обещала же.
— Обещала? — Марина горько усмехнулась. — Паш, ты правда в это веришь? Вспомни. Год назад она говорила: "Родите внука — перепишу". Потом сказала: "Выплатите половину — перепишу". Она каждый раз находит причину, почему "пока рано". То мы "не созрели", то "семья ненадежная". Она держит нас на крючке. Мы для неё — источник денег и развлечения. Ей скучно, Паша. Она питается нашими эмоциями.
— И что ты предлагаешь? Бросить всё? — в его голосе прозвучало отчаяние. — Столько денег уже вложено! Миллионы!
Это был главный аргумент. Капкан, который держал их крепче любых цепей. Ловушка невозвратных затрат. Они вложили в эту квартиру душу, деньги, свою молодость. Уйти сейчас казалось безумием, признанием поражения.
Неделя прошла в напряженном, вязком молчании. Свекровь объявила бойкот: не разговаривала, демонстративно отворачивалась, проходя мимо, но продолжала свои мелкие диверсии. То переставит крупы в шкафу так, что Марина полчаса ничего не может найти, то «случайно» уронит мокрую половую тряпку на чистый пол, который Марина только что помыла. То выключит стиральную машину посередине цикла, заявив, что она «слишком гудит и мешает думать».
В субботу Марина проснулась не от будильника, а от настойчивого, требовательного звука дверного звонка. Было восемь утра. За окном еще было темно.
— Кто это в такую рань? — пробормотал Паша, натягивая одеяло на голову.
Марина накинула халат и вышла в коридор. Тамара Игоревна уже открывала дверь, сияя, как начищенный медный самовар на праздник.
На пороге стояла полная женщина в яркой, кричащей куртке, с двумя огромными клетчатыми баулами, и угрюмая девочка-подросток с телефоном в руках.
— Валечка! Родная! Сестренка! Проходите, проходите! — ворковала свекровь таким сладким голосом, которого Марина не слышала годами.
Это была троюродная сестра Тамары Игоревны из провинции, тетя Валя, с внучкой Кристиной. Марина видела их один раз на свадьбе, где тетя Валя напилась и пыталась руководить диджеем.
— А мы вот проездом, решили навестить столицу! — громогласно, на весь подъезд, объявила тетя Валя, втискиваясь в узкий коридор и задевая баулами стены. — Ой, а кто это у нас тут такой заспанный? Невестка? Ну здравствуй, здравствуй. Что-то ты бледная, не кормит муж?
Девочка Кристина, не поздоровавшись, прошла в квартиру, не разуваясь, и уткнулась в телефон.
Марина ошарашенно смотрела на гостей.
— Тамара Игоревна, вы не предупреждали, что у нас будут гости. Мы планировали выходные...
— А я что, должна перед тобой отчитываться? — фыркнула свекровь, моментально меняя тон с медового на ядовитый. — Моя квартира, кого хочу, того и приглашаю. Родня приехала, радость-то какая! Люди из далека ехали, в поезде тряслись!
— И надолго? — спросил вышедший из спальни Паша, натягивая футболку наизнанку. Вид у него был помятый.
— На недельку, может на две, как пойдет, — легкомысленно отмахнулась мать. — Им город показать надо, на Красную площадь сходить, по магазинам пройтись, приодеться. Валя, располагайтесь в большой комнате, там диван удобный, ортопедический, и телевизор большой.
Большая комната была их спальней. Единственным местом в доме, которое они считали своим убежищем. Там стояла их кровать, их шкаф, компьютерный стол Паши.
— В смысле в большой комнате? — голос Паши дрогнул. Сон слетел моментально. — Мам, это наша комната. Там наши вещи. Там, в конце концов, наша кровать, а не диван.
— Ничего, не баре, потеснитесь. Переляжете в маленькую, к шкафу. Я достану раскладушку, у меня на балконе стоит. А Марина на матрасе поспит. Не будете же вы гостей дорогих на полу держать? У Вали спина больная!
Марина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Щелкнуло. Так ломается сухая ветка под ногой.
— Нет, — твердо сказала она. Голос прозвучал неожиданно громко. — Мы не будем спать на раскладушке. И на матрасе тоже. У нас есть своя кровать. И мы платим за эту квартиру, включая эту комнату.
Тетя Валя замерла с баулом в руках, переводя взгляд с Марины на Тамару Игоревну. В её глазах читалось жадное любопытство — назревал скандал, бесплатное развлечение.
— Ой, Том, мы может помешали? Молодежь-то нынче нервная пошла, неприветливая... Мы можем и в гостиницу, если нас тут не ждут...
— Никто никому не помешал! — рявкнула Тамара Игоревна. Лицо её пошло багровыми пятнами гнева. — Марина, ты забываешься! Ты берега попутала! Кто ты тут такая, чтобы условия ставить? Приживалка!
— Я ваша невестка и жена вашего сына. И мы полностью содержим эту квартиру и вас.
— Содержите? — свекровь расхохоталась, и этот смех был страшным, лающим. — Вы платите кредит! Это ваш долг! А живете вы у меня! По моей великой милости! Я терпела три года твою неблагодарность, твою лень, твое хамство, твои кривые рожи по утрам. Но указывать мне в моем доме, где класть родную сестру...
— Мама, успокойся, пожалуйста, — попытался вмешаться Паша, вставая между женщинами.
— Заткнись! — она резко повернулась к сыну. — Ты стал подкаблучником! Тряпкой! Позволяешь этой... этой девке командовать матерью! Ты променял мать на юбку!
— Тамара Игоревна, — Марина говорила тихо, но с ледяным спокойствием. Её трясло, но это была уже не дрожь страха, а адреналин решимости. — Вариантов два. Либо гости спят в гостиной на раскладном диване, который там стоит, либо в вашей комнате. Нашу спальню я не уступлю. Мне завтра на работу, Паше тоже, нам нужно высыпаться. Это не обсуждается.
Свекровь подошла к ней вплотную. От неё пахло тяжелыми духами и старой пудрой. В её глазах плескалась чистая, беспримесная ярость.
— Слушай меня внимательно, — прошипела она, брызгая слюной. — В моей квартире ты хозяйкой не будешь, даже если сто ипотек платишь, поняла? Никогда! Не нравится? Вон отсюда! Дверь там! Собирай свои манатки и вали на все четыре стороны! А сын мой останется здесь! Ему я мозги быстро вправлю!
Повисла гробовая тишина. Даже внучка Кристина оторвалась от телефона. Тетя Валя испуганно прижала к себе сумку.
Марина посмотрела на мужа. Паша стоял бледный как полотно, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на мать, и в его взгляде что-то стремительно менялось. Будто рушилась плотина, сдерживавшая поток годами. Что-то ломалось и строилось заново.
— Паша? — тихо спросила Марина.
Он подошел к ней, взял за руку. Его ладонь была горячей и влажной, но держал он крепко, до боли.
— Ты права, мам, — сказал он неожиданно спокойным, даже будничным голосом. — Дверь там. Мы поняли. Спасибо за ясность.
— Что? — Тамара Игоревна отшатнулась, словно получила пощечину. — Ты... ты это о чем? Куда ты собрался?
— Мы уходим. Прямо сейчас.
— Куда? — она растерянно моргнула, её ярость сменилась недоумением. — На улицу? Зимой?
— Найдем гостиницу на пару дней. А потом снимем квартиру.
— Ты с ума сошел! — взвизгнула мать, осознавая смысл слов. — Снимать квартиру — это бешеные деньги! А платить за ипотеку кто будет? У меня пенсия пятнадцать тысяч! А платеж — сорок две! Плюс коммуналка!
— Ну ты же хозяйка, — Паша горько усмехнулся. Улыбка вышла кривой. — Твоя квартира — твоя ипотека. Ты же сама только что сказала: "Вы платите кредит, это ваш долг, а живете у меня". Вот мы и перестанем жить у тебя. И "долг" этот платить перестанем. Раз квартира твоя — тебе за неё и отвечать.
— Не смей! Ты не посмеешь бросить мать в такой ситуации! Я на тебя в суд подам! Я тебя прокляну! Людям расскажу, какой ты сын!
— Мам, хватит. Спектакль окончен. — Паша развернулся и пошел в спальню. — Мариш, доставай чемоданы. Берем только самое необходимое: одежду, документы, ноутбуки. Остальное заберем потом, или пусть выкидывает.
Сборы заняли сорок минут. Все это время Тамара Игоревна металась по коридору, хваталась за сердце, пила валерьянку прямо из горлышка, кричала проклятия, потом плакала, падала на колени перед ошарашенной тетей Валей, призывая её в свидетели «сыновнего предательства». Кристина снимала происходящее на телефон.
Марина молча складывала вещи. Джинсы, свитера, белье. Она чувствовала невероятную, звенящую легкость во всем теле. Словно с плеч упала бетонная плита, которую она тащила три года, даже не замечая, как сгибается позвоночник.
Когда они вышли в коридор с двумя чемоданами, свекровь загородила дверь своей массивной грудью. Раскинула руки, как птица перед птенцами.
— Не пущу! Вы не имеете права! Я столько для вас сделала! Я жизнь положила!
Паша аккуратно, но твердо отодвинул мать в сторону. Она оказалась на удивление легкой.
— Ты сделала всё, чтобы мы ушли, мам. Ты добилась своего. Спасибо за урок. Он был очень дорогим, стоил нам миллионов, но мы его усвоили.
— Пашка, сынок! — она вцепилась ему в рукав халата, ногти впились в ткань. — Ну погорячилась я! Ну характер у меня такой! Ну оставайтесь! Ну пусть Валя со мной ляжет! Ну простите дуру старую! Не бросай меня с кредитом!
Он посмотрел на неё. В его глазах не было ни любви, ни ненависти. Только усталая, брезгливая жалость.
— Нет, мам. Дело не в Вале. И не в комнате. Дело в том, что ты никогда не считала нас людьми. Мы для тебя — просто функция. Кошелек на ножках и бесплатная прислуга. Живи как хочешь. Ты же Хозяйка. Наслаждайся властью.
Они вышли в подъезд. Тяжелая железная дверь захлопнулась, отрезая вопли и причитания, превращая их в глухой гул.
Лифт не работал, пришлось спускаться пешком с девятого этажа. Чемоданы стучали колесиками по ступеням. На пятом этаже Марина остановилась, поставила чемодан и вдруг расхохоталась. Громко, заливисто, до слез.
— Ты чего? — испугался Паша, глядя на неё с тревогой.
— Пашка... Мы бомжи! — она смеялась, размазывая тушь по щекам. — У нас нет дома, нет денег, скоро платить за съем... Мы все потеряли!
Он поставил свой чемодан, подошел к ней и крепко обнял, прижав к пуховику.
— Зато мы свободны, Мариш. Господи, как же мы свободны. Ты даже не представляешь.
...Прошло два месяца.
Марина и Паша снимали крошечную «однушку» на окраине города, в старой хрущевке. Здесь не было евроремонта, обои были в цветочек, мебель — ровесница развала Союза, а кран в ванной слегка подтекал. Но зато это было их место. В том смысле, что никто не врывался к ним по утрам без стука, не проверял пыль пальцем на подоконнике и не отчитывал за «неправильный» сорт чая.
Они впервые за три года купили бутылку хорошего вина, заказали пиццу и просто сидели вечером на кухне, болтая ни о чем и смеясь.
Телефон Паши, лежащий на столе, внезапно завибрировал. На экране высветилось фото: "Мама". Лицо на фото было суровым и требовательным.
Паша долго смотрел на экран, слушая жужжание вибрации. Потом медленно перевернул телефон дисплеем вниз. Звук был выключен.
Звонки начались через три недели после их ухода. Сначала были гневные голосовые сообщения с требованиями «вернуть долг совести» и «немедленно заплатить за месяц». Потом пошли жалобные мольбы. Потом панические крики. Тамара Игоревна подключила всех родственников, даже тех, с кем не общалась годами. Тетя Валя звонила и стыдила их, называя «иродами».
Вчера пришло сообщение, короткое и страшное в своей простоте: «Банк звонил. Грозили судом и коллекторами. У меня нет таких денег. Заняла у соседки на проценты, но этого мало. Сынок, помоги, Христа ради, отберут квартиру! Я на улице останусь!».
Паша не ответил.
— Тебе её жалко? — спросила Марина, заметив его потухший взгляд.
Он помолчал, крутя в руках бокал с рубиновым вином.
— Жалко, конечно. Мать все-таки. Кровь не вода. Но... я как вспомню эти три года. Как она тебя унижала каждый день, методично, с наслаждением. Как мы боялись лишний раз в туалет сходить ночью, чтобы не разбудить «хозяйку». Знаешь, я вчера был в банке, узнавал про ипотеку для нас.
Марина встрепенулась, отставив бокал.
— И что? Нам же не дадут, у нас нет первого взноса.
— Нам одобрят. Я поговорил с начальством, мне повысили категорию. Небольшую сумму, на студию в строящемся доме в области, но хватит. Первоначальный взнос накопим за полгода, если ужмемся так же, как жались раньше. Только теперь мы будем знать, ради чего. Это будет только наше. И документы будут на нас. Никаких мам.
— А как же... та квартира? Сталинка?
— А никак, — голос Паши стал твердым. — Банк заберет её за долги. Процедура долгая, полгода-год у матери есть. Потом квартиру выставят на торги. Банк заберет свое, штрафы, пени. Маме вернут то, что останется после погашения долга — если там вообще что-то останется, учитывая, как упали цены на вторичку. На комнату в общежитии ей хватит. Или к тете Вале поедет, в деревню, на свежий воздух. Валя же так хотела погостить — вот и нагостятся.
— Это жестоко, Паш, — тихо сказала Марина. Ей вдруг стало холодно, несмотря на теплую кухню.
— Жестоко? Возможно. Но справедливо, — ответил муж, глядя ей прямо в глаза. — Она сама сказала ту фразу, помнишь? «В моей квартире ты хозяйкой не будешь». Она сама выбрала этот путь. Она получила именно то, что хотела — полное, безраздельное владение своей территорией. Она там одна. Хозяйка. Только вот цена этого «хозяйствования» оказалась ей не по карману. Взрослые люди должны платить за свои капризы сами.
Он разлил остатки вина.
— Давай не будем о грустном. Давай за нас, Мариш. И за наш новый дом. Настоящий, где хозяйкой будешь только ты.
Они чокнулись. За окном падал мягкий пушистый снег, скрывая уродство серых улиц и делая мир чище.
Где-то там, в другом районе, в огромной трехкомнатной квартире с высокими потолками и «вечной» советской плиткой, пожилая женщина сидела одна в темноте, экономя электричество. Она сжимала в руках просроченную банковскую квитанцию и слушала тишину. Тишину, которая теперь принадлежала только ей. Тишину, в которой она была полной, абсолютной, но очень одинокой хозяйкой.
Понравился рассказ? Жизненные истории, от которых захватывает дух, выходят на нашем канале каждый день. Подписывайтесь, ставьте лайки и делитесь своим мнением в комментариях — нам очень важно знать, что вы думаете! Как бы вы поступили на месте героев? Правильно ли поступил сын, оставив мать с долгами?