ГЛАВА 3
Следующее утро началось с кошмара.
Елена проснулась от собственного крика, зажатого в горле. Во сне она снова была в той комнате. Видела спину матери в сиреневом халате, слышала ее смех, обращенный к кому-то за кадром. Потом резкое движение, падение, и снова — всепоглощающий запах жасмина, смешанный с чем-то металлическим. Она ворочалась, пытаясь увидеть лицо, но вместо него была только размытая тень, отбрасываемая на стену светом от фонаря на улице. Тень с широкими плечами и чем-то длинным в руке.
Она села на узкой железной кровати в съемной комнате — бывшей своей детской, которую сдавала какая-то молчаливая соседка. Сердце колотилось, как птица в клетке. Границы между сном и явью стерлись, и запах жасмина снова висел в воздухе, призрачный и невыносимый. Это была не галлюцинация. Это был якорь, который ее сознание бросало в самое пекло прошлого.
«Неврологический симптом, — попыталась ухватиться за привычную логику. — Посттравматические флэшбэки, усиленные стрессом возвращения». Но объяснение не приносило облегчения. Оно было пустым, как медицинский термин на истории болезни мертвого пациента.
Она приняла ледяной душ, оделась в простые джинсы и свитер, спрятав свою «московскость» под слоем каменской обыденности. Сегодня был план. Посетить отца. А потом найти Тамару Семеновну, мамину подругу, которая жила в том же дворе и которая после похорон сжала ее, пятнадцатилетнюю, в объятиях и прошептала: «Бедная девочка, бедная… как же теперь?» А потом исчезла из ее жизни.
Но первым делом — машина. Старый отцовский «Жигули», ключи от которого она нашла в ящике кухонного стола, стоял во дворе. Елена подошла к нему и замерла.
По всей длине водительской двери, от переднего крыла до заднего, тянулась глубокая царапина. Не случайная, оставленная велосипедом или сумкой. А ровная, злонамеренная линия, прочерченная чем-то острым, вроде гвоздя или стеклореза. А на слое пыли на капоте кто-то написал пальцем одно слово:
«УЕЗЖАЙ»
Холодный гнев, острый и чистый, вытеснил страх. Это была уже не тайная слежка, а открытая агрессия. Предупреждение. Они — кто бы они ни были — знали, что она здесь, и пытались ее выжить. Но Елена Вересова не отступала. Не отступала ни перед сложнейшей патологией мозга, ни перед высокомерными коллегами, ни перед собственной болью. Она не отступит и сейчас.
Она стерла пыльную надпись ладонью, резким движением. Потом села в машину, с трудом завела двигатель и поехала в больницу.
Отец был в том же состоянии. Медсестра сказала, что ночью у него было кратковременное повышение давления, но его стабилизировали. Елена села рядом, смотря на его лицо, искаженное инсультной маской. Она взяла его руку — ту самую, сжатую в кулак. Попыталась осторожно разжать пальцы. Они не поддавались, застывшие в спастической гримасе. Но под указательным пальцем она нащупала что-то маленькое и твердое, впившееся в ладонь.
— Сестра, — позвала она, не отрываясь от руки. — У вас есть пинцет? Стерильный.
Медсестра, удивленная, принесла. Под профессиональным, изучающим взглядом Елены она покорно подала инструмент.
Действуя с хирургической точностью, Елена подцепила пинцетом край предмета и извлекла его. Это была маленькая, старая металлическая пуговица. Не обычная, а с тисненым гербом — что-то вроде снопа пшеницы или шестеренки. Значок какого-то предприятия или организации. Пуговица была зажата так сильно, что оставила на омертвевшей коже отца глубокий, багровый отпечаток. Он вцепился в нее, как в якорь спасения, перед тем как волна болезни накрыла его с головой.
Что ты хотел этим сказать, папа? — мысленно спросила она, перекладывая пуговицу в свой карман. Это была первая зацепка. Маленькая, непонятная, но материальная.
Выйдя из палаты, она столкнулась с Горбуновым в коридоре.
— Как пациент? — спросил он, и его глаза скользнули по ее лицу, пытаясь уловить что-то.
— Без изменений. Петр Семенович, скажите, мой отец… он в последнее время жаловался на здоровье? Видел других врачей?
Горбунов пожал плечами.
— Николай Петрович в больницу не ходил. Гордый. Но… — он замялся, понизив голос. — Но недели две назад его видели у кабинета психиатра. В поликлинике. Я случайно узнал. Может, нервы сдавали.
Психиатр. Это было ново. И странно.
— Спасибо, — кивнула Елена и уже было пошла прочь, но обернулась. — Петр Семенович, а запах жасмина… он вам о чем-нибудь говорит?
Она бросила вопрос как пробный шар, наблюдая за его реакцией. Лицо главврача дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Веки опустились, прикрывая глаза на долю секунды.
— Жасмин? Нет. Что-то личное?
— Возможно, — сказала Елена и ушла, оставив его в коридоре с внезапно побледневшим лицом.
Тамара Семеновна жила в соседнем доме, в такой же маленькой квартирке. Открыла она не сразу, долго смотрела в глазок. Когда дверь все же приоткрылась, Елена увидела постаревшее, испуганное лицо, изборожденное морщинами.
— Леночка? Господи, правда ты… — голос ее дрожал. — Заходи, только тихо.
Внутри пахло пирогами, лекарствами и страхом. Тамара Семеновна металась между кухней и комнатой, не зная, куда посадить гостью.
— Я слышала, ты приехала… Коле плохо. Ужас, ужас… — бормотала она.
— Тамара Семеновна, — мягко, но настойчиво начала Елена. — Я хочу поговорить о маме. О том, что случилось.
Женщина замерла, как кролик перед удавом.
— О чем тут говорить, милая? Страшное дело было. Убили. Маньяк, наверное, бродячий… Дело же не раскрыли.
— Не было никакого маньяка, — тихо, но четко сказала Елена. — Маму убили не случайно. И вы это знаете.
Тамара Семеновна опустилась на стул, руки ее тряслись.
— Не знаю я ничего! Клянусь! Твоя мама… Ольга была хорошая. Слишком хорошая для этого города. И слишком любопытная.
— В чем? В чем любопытная?
— В делах чужих копалась! — вырвалось у старушки. — С Николаем твоим отцом их завод тогда разваливали, акции делили, начальство новое пришло… Ольга что-то узнала. Говорила, «несправедливость надо остановить». А кого тут остановишь? Сильные люди тогда были, очень сильные. Один из них… — она замолчала, с ужасом глядя на Елену, будто сказала лишнее.
— Кто? Кто из них? Как его зовут?
— Не помню! Забыла! — Тамара Семеновна встала, ее лицо исказилось паникой. — Лена, милая, умоляю, уезжай отсюда. Не вороши это. Ты жива, ты преуспела, забудь! Здесь ничего не изменить. Только наживешь беду. Наживешь…
Она говорила это так, будто беда уже стояла за дверью.
— Меня уже предупредили, — холодно сказала Елена, показывая на воображаемую царапину на руке. — На машине написали «уезжай». Так что поздно, Тамара Семеновна. Я уже в этой беде. И если вы не хотите помочь, чтобы я наконец уехала и оставила всех в покое, то скажите мне все, что знаете.
Борьба отразилась на лице старушки. Страх против жалости, давней привязанности к Ольге и ее дочери.
— Была у нее тетрадка, — наконец прошептала она, почти беззвучно. — Дневник, что ли. Она в нее что-то записывала, всегда прятала. После… после того, как все случилось, я ее искала. Чтобы тебе отдать, может. Но не нашла. Николай, наверное, забрал. Или… или они.
«Они». Множественное число. Не один маньяк, а «они».
— Кто «они»? — настаивала Елена.
— Те, кому мешали ее записи! — выдохнула Тамара Семеновна и расплакалась. — Все, больше не знаю ничего! Уходи, пожалуйста! И не приходи больше! Мне еще жить здесь…
Елена вышла, оставив старушку рыдать на кухне. Информация была отрывочной, но важной. Дневник матери существовал. И его кто-то искал. Возможно, те же люди, что обыскали дом. Отец мог его спрятать. Или, что страшнее, он уже попал в чужие руки.
Она достала из кармана пуговицу, разглядывая ее под тусклым светом в подъезде. Значок… Завода? Может быть. Но на нем была еще маленькая, еле видная аббревиатура: «С.Т.К.»
Вечером, вернувшись в съемную комнату, она попыталась найти информацию в интернете. «С.Т.К. Каменск-Уральский». Выдавалось несколько ссылок на старые форумы. «Строительно-Торговая Компания «Эталон»». Ликвидирована в начале 2000-х. Основатели… Имена ничего не говорили. Но на одной размытой фотографии с какого-то корпоратива она узнала отца. Молодого, улыбающегося, с бокалом в руке. Рядом с ним — другой мужчина, высокий, с густыми темными волосами и широкой, уверенной улыбкой. Они стояли у стола, а за окном, в размытом фоне, угадывался куст с белыми цветами. Жасмин?
Елена пристально вглядывалась в лицо незнакомца. Что-то знакомое было в постановке головы, в этом властном, немного свысока, взгляде. Она сохранила изображение.
Усталость навалилась на нее тяжелым свинцовым плащом. Она приняла решение завтра попробовать найти следы этой компании, может, через архив или местную библиотеку. А еще… позвонить Андрею. Использовать его интерес. Быть осторожной, но использовать.
Перед сном она проверила все замки, поставила стул под ручку двери, как делала в детстве после похорон матери. И легла, прислушиваясь к звукам ночного дома.
Скрип половиц. Шорох за стеной. Обычные звуки старого здания. Она закрыла глаза, пытаясь заснуть.
А потом услышала новый звук. Тихий, едва уловимый. Не скрип, а скорее… шуршание. Будто бумагу перебирают. Он доносился прямо из-под кровати.
Ледяной ужас сковал ее. Она не дышала, уставившись в потолок. Шуршание повторилось. Кто-то был в комнате. Прямо здесь, сейчас.
Медленно, сантиметр за сантиметром, она повернула голову к краю кровати и заглянула в щель между матрасом и полом.
Там, в темноте, лежал сложенный в несколько раз лист бумаги. Его явно просунули под дверь, а сквозняк или чья-то рука задвинули под кровать.
Шуршание прекратилось. В комнате стояла полная тишина.
Елена выждала еще пять минут, не двигаясь. Потом, собрав всю свою волю, резко соскочила с кровати, включила свет и, отпрыгнув к стене, посмотрела вокруг. Пусто. Дверь была заперта, стул на месте.
Дрожащими руками она подняла листок. Это была газетная вырезка. Старая, пожелтевшая. Заметка из местной газеты «Каменский рабочий» за 1998 год. Фотография: группа людей в касках на фоне строящегося здания. Подпись: «Дирекция СТК «Эталон» закладывает первый камень в основание нового жилого микрорайона». На фото снова были отец и тот же темноволосый мужчина. А рядом с ними, в толпе, она увидела еще одно знакомое лицо. Молодое, без шрама над бровью, но уже с тем же внимательным, серьезным взглядом.
Андрей Соколов. Или его поразительно похожий родственник.
А на полях вырезки, свежими, размашистыми чернилами было нацарапано:
«Спроси его о долге. Спроси, почему он жив, а Ольга мертва».
Елена опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Кровь стучала в висках. Вращающаяся дверь подозрений захлопнулась, указав на одного человека. Андрей. Он был связан с компанией отца. Он появился в первый же день. Он предложил помощь.
И теперь анонимный недруг, шныряющий в темноте, прямо указывал на него.
Кому верить? Тени, которая оставляет угрозы на машине и записки под кроватью? Или следователю с глазами того мальчика, что делился с ней шоколадками?
Она посмотрела на вырезку, на улыбающееся лицо отца и того незнакомца у куста жасмина. Долг. Ошибка. И Андрей где-то на периферии этой истории.
Правда, понимала Елена, была похожа на опухоль в мозгу. Чтобы добраться до нее, нужно было аккуратно, слой за слоем, резать живую ткань лжи и страха. И следующий разрез предстояло сделать ей. Завтра. Лицом к лицу с Андреем.