«Если твой план включает слово “наверное”, у тебя нет плана. У тебя есть предсмертная записка».
— Военная мудрость сержанта Бигля.
I
Резня под землей, остался позади, за тяжелой дверью технического тоннеля, через который они выбрались. Оглохшие от эха выстрелов и хриплых предсмертных криков агентов «Подземки», Сид и Титька чуть не ослепли от резкого солнечного света.
Пустошь, на поверхности, теперь казалась не такой уж и кровожадной. Ярко светило солнышко, шевелилась травка под ветерком, шелестела листва. И никто не пытался их застрелить, уже целых пятнадцать минут. Вдалеке мычал дикий брамин, и лишь стая стервятников, кружащая в отдалении, нарушала идиллическую картину.
Зато колючий кустарник, был такой же противный, как и раньше, и все норовил зацепится за штаны и проделать в них дополнительную вентиляцию.
Но они все равно бежали, лишь бы подальше от этого ужасного подземелья. Бежали так, как будто манекены настигнут их вот-вот.
Остановились лишь тогда, когда уперлись в железнодорожный вагон, стоящий посреди леса. Из земли торчал выгнутый в дугу рельc, похожий на ребро великана. Поодаль, валялся, опрокинутый на бок, локомотив, сквозь его остов топорщился сухой кустарник. Вокруг не было ни души.
Ступни горели, в груди кололо, а за каждым деревом чудилась тень погони. Эта ржавая теплушка была не укрытием, а очередной клеткой, но их силы были на исходе. Сид оглянулся на Титьку — она, прислонившись к дереву, всем видом показывала, что дальше не побежит. Рассуждать было некогда. Инстинкт самосохранения загонял их в очередную нору — сначала спрятаться, отдышаться, потом думать. Даже если в этой норе уже кто-то есть.
Сид с лязгом, от которого вздрогнули оба, отодвинул массивную, проржавевшую дверь вагона. Она поддалась нехотя, с пронзительным скрипом, словно предупреждая обитателей о вторжении.
Осмотрелся.
Внутри пахло столетней пылью, влажной духотой и окисленным металлом. Лучи полуденного солнца, пробиваясь сквозь дыры в давно сгнившей крыше, выхватывали из мрака плавающие в воздухе пылинки и вырисовывали на полу причудливые световые рисунки. С правой стороны валялась пара выпотрошенных ящиков, из которых торчала витая, серая стружка, похожая на высохших червяков. Слева, за массивной решеткой, уходящей в тенистую глубину, угадывался массивный силуэт.
Сид замер на пороге, вглядываясь в сумрак, пальцы рефлекторно сомкнулись на рукоятке пистолета. Каждый нерв был натянутой струной. Его взгляд, привыкший выискивать угрозы в самых потаённых уголках, медленно скользил по заваленному хламом полу, улавливая малейшие признаки движения. Он затаил дыхание, всем телом ощущая звенящую тишину вагона, готовый в любой миг отпрянуть назад или, нажав на курок, броситься в атаку.
Только убедившись, что кроме них в вагоне никого нет, он сделал неуверенный шаг внутрь. Повернулся, затем, не глядя на Титьку, коротко бросил:
— Давай руку… — и протянул ей свою, перебинтованную серой тканью.
Вот только Титька собиралась запрыгнуть сама, не желая показаться слабой или нуждающейся в помощи. Но нога, на скользком пороге, неожиданно поехала в сторону, и, прежде чем она успела что-то сообразить, рука сама потянулась ему навстречу, вцепившись в протянутую ладонь.
Она ощутила, как его сильные пальцы бережно, но уверенно сжали её руку. И в этот миг, сквозь усталость и напряжение, в её груди шевельнулось странное, неизвестное ощущение. Хватка Сида была грубой, но прикосновение несло в себе обжигающее тепло и такую основательность, словно вся его сила была создана для того, чтобы стать ей надёжной опорой. Это простое рукопожатие вдруг показалось Титьке невероятно живым и хрупким — частью чего-то человеческого, искреннего и светлого в этом заржавевшем железном гробу.
Она отпустила его руку резко, сделав вид, что поправляет рубашку. Щёки вспыхнули, и Титька испуганно отвернулась, притворяясь, что её всецело поглотило изучение пыльных ящиков в углу.
— Спасибо, — пробормотала она вполголоса, почти неслышно, и тут же пожалела, что сказала вообще что-либо. Голос ее дрогнул. Она покосилась — заметил ли Сид. Но тот увлеченно разглядывал сетчатую камеру с броней.
Теперь, в косых лучах света, пробивавшихся сквозь дыры в крыше, вагон представал перед ними во всех своих железных подробностях. За решеткой, величественная и грозная — даже в нерабочем состоянии — стояла силовая броня T-45. Она была развернута к ним лицом, и ее мутный взгляд из темного забрала казался выжидающим. Нагрудник был покрыт глубокими вмятинами и царапинами, но сам корпус выглядел целым. Самое противное, что гнездо для ядерного блока было скрыто от глаз. Сердце Сида учащенно забилось — а что, если блок на месте? Эта мысль ударила в голову, как доза психо.
Напротив, на уровне его глаз, к металлической стойке был прикручен терминал, густо залепленный грязью и высохшим мхом. Сид, затаив дыхание, рукавом счистил грязь с экрана. Складным ножом отскрёб клавиатуру. Пластик был побитый временем, но целый. Он наклонился ближе, втягивая воздух из вентиляционного отверстия, пахнет только пылью и старым металлом, ни намека на едкий запах гари от сгоревшей электроники. Надежда, хрупкая и неуловимая, зашевелилась в груди.
— Сейчас попробуем включить, — сказал он Титьке, сбрасывая рюкзак на пол. Клавиатура под пальцами ожила, кнопки проваливались с упругим, почти живым щелчком.
Терминал заурчал. Экран мигнул и загорелся ровными, зелеными буквами на черном фоне.
> ЗАПРОС ПАРОЛЯ...
> ДОСТУП К СИСТЕМЕ БЛОКИРОВКИ СЕКЦИИ B-IV
>
> ВЫБЕРИТЕ ПОДХОДЯЩЕЕ СЛОВО:
>
> [FURY] ^#@& [LOCK] %$@! [TERM]
> [NOVA] &*^% [COMB] #@$! [FUSE]
> [KRAK] @#&^ [HELM] !%($)# (VOLT)
> [WARN] $%#@ [????] ^&@! [????]
Внизу мигала строка: > ОСТАЛОСЬ ПОПЫТОК: 4/4
Сид сглотнул. Десять слов. Одно верное. Он мысленно перебрал варианты. Броня... силовая... какое слово мог использовать какой-то армейский техник? LOCK? Слишком очевидно. HELM? Шлем... тоже возможно. FURY? Ярость... вроде очень вяжется.
— Ну же, — прошептал он, водя пальцем по клавишам. — попробуем угадать…
Он выбрал HELM. Экран мигнул.
> НЕВЕРНО. ПОПЫТОК ОСТАЛОСЬ: 3/4
— Черт... — Сид провел рукой по лицу, размазывая пыль по щеке.
Слова были окружены символами. Присмотревшись, он заметил, что один из символов, рядом со словом VOLT, был обозначен скобкой — ($). Он ткнул в него курсором. Экран отозвался немедленно:
> НЕВЕРНОЕ СЛОВО УДАЛЕНО.
Слово VOLT исчезло из списка, а на его месте остались точки. Сид выдохнул, но облегчение было коротким.
> ПОПЫТОК ОСТАЛОСЬ: 3/4
Хорошо. Одним неправильным словом меньше. Но выбор по-прежнему велик. Он снова вгляделся в список. FURY, LOCK, TERM... COMB? Может, COMB? Или FUSE? Предохранитель... Электричество... Может, это оно?
Пальцы снова замерли над клавишами. Титька молча наблюдала за ним, и ее молчание давило, словно нависшая бетонная плита над головой.
Он выбрал — FUSE.
> НЕВЕРНО. ПОПЫТОК ОСТАЛОСЬ: 2/4
Вот и все. Фиаско было на расстоянии двух неверных нажатий. Осталось две попытки. Всего две. Капли пота бисером выступили у него на лбу. Он снова начал разглядывать строки, отчаянно пытаясь найти еще один символ, убирающий неверное слово, но все остальные знаки выглядели одинаково. Надежда таяла на глазах, как сосулька под жарким солнцем.
Он мучительно зажмурил глаза. Броня. Замок. Секция B-IV. Вряд ли военные, забивали себе мозги всякой заумью. Что могло прийти им в голову, когда они закрывали замок?..
И тут его взгляд упал на слово KRAK. Оно было коротким, резким, почти утробным. Оно не означало ничего... кроме звука. Звука ломающегося металла. Звука взрыва. Звука, который издает что-то, что не должно сломаться, но ломается. Как замок.
Сердце бешено заколотилось в груди. Это была не логика, а чистое чутье, сродни рефлексу. Предпоследняя ставка. Он медленно, почти благоговейно, подвел курсор, к слову, [KRAK] и нажал ввод.
Экран завис на мгновение, показавшееся неприлично долгим, а затем зеленая надпись сменилась на...
> ДОСТУП РАЗРЕШЕН.
> ЗАМКИ СЕКЦИИ B-IV ОТКЛЮЧЕНЫ.
Раздался громкий, сухой щелчок электромеханического замка. Дверь в клетку с броней тихо и плавно отъехала в сторону.
Титька вошла в дверной проём первой. Она с внутренним благоговением остановилась возле железного монумента, смотря снизу вверх на шлем, с гофрированными шлангами, уходящими за спину. Пальцем провела по нагруднику, стирая пыль и оставляя след на белой, облупленной, звезде.
— Чур, я первая её испытываю… — прошептала она, и в её голосе прозвучала нотка детского восторга.
Сид ничего не ответил, он проскользнул мимо Титьки. Его интересовало только одно. Заглянуть за спину брони, в ту самую щель, куда уходили все те шланги и провода. И увидел то, чего боялся увидеть. Пустота. Чёрное, пыльное, абсолютно пустое гнездо для ядерного блока, зияло в стальном корпусе, как вырванный глаз. Никакой рифлёной рукоятки, никакого плотно подогнанного цилиндра с драгоценным топливом.
Он несколько секунд молча смотрел на это черное отверстие, из которого Пустошь показывала ему пальцы, сложенные в костлявый, ехидный, кукиш. Вся его недавняя радость от взлома, и вспыхнувшая было надежда — всё это с грохотом провалилось в эту бездонную чёрную дыру. Он доже не заругался, не хлопнул ладонью по броне. Просто опустил голову и тихо сел на пустой ящик — без ядерного блока, это не броня, а консервная банка из ржавого металла.
Титька села рядом и тоже тяжело вздохнула:
— А я-то уже представила… залезу в броню… вернусь на пивоварню… и размозжу голову… этой мрази.
Сид догадался про кого она говорит, но всё равно спросил:
— Кому? Башне?
— Неважно… — ответила Титька, — всем, кто там есть.
— Угу… делать больше нечего… — Сид был категорически не согласен, — Нужно идти в Джамайку, за сокровищами… будут крышки… наймем людей… тебе этого Тома на блюдечке с голубой каёмочкой…
Титька не дала Сиду договорить, вскочила с места, голос её закипал от злости, глаза сверкнули яростью, как у того манекена:
— Возьмем штурмом Джамайку… Ты в своём уме?.. Найдем хрен знает что. Это «хрен знает что» поменяем на крышки. За крышки наймем людей… Где ты таких идиотов найдешь? Пообещай ты им хоть бочку крышек, наемникам проще тебя завалить, чем с Томом Башней связываться…
Распалившись, Титька ударила ногой по решётке. И из темноты прямо ей на голову свалился мохнаты паук, размером с грецкий орех. Паук прилепился ей на затылок, с куском старой паутины в лапах. Запутался в ее серых от пыли, волосах.
Титька взвизгнула от омерзения, — резко отпрыгнула в сторону, взъерошила волосы руками, сдирая с себя липкие нити. Паук соскользнул в темное пространство между ящиками, и уполз, обиженно шевеля лапами. Сид, глядя на эту суматоху, еле сдерживался, чтобы не засмеяться. Уголки его губ предательски дергались. Бывает же…
Титька, опасливо поглядывая на верх, отошла в сторону, все еще потирая макушку:
— Мне кажется он меня укусил.
— Эти пауки не кусаются. — произнёс Сид, с видом знатока.
— Много ты понимаешь. — огрызнулась Титька.
Сид, посмеиваясь, раздвинул пустые ящики, нашел затихарившегося паука, и с видом знатока посадил его на ладонь. Паук видимо решил бороться за жизнь до конца, растопырил восемь мохнатых лап, чуть приподняв брюшко, принял угрожающую позу.
Сид повертел ладонью, с интересом глядя, как членистоногое переползает между его грязных пальцев.
— Они красивые… я их в детстве в банку собирал.
Титька сморщилась, будто Сид предложил ей поцеловать этот противный шевелящийся комочек:
— Тьфу, гадость… ненавижу пауков.
— Они нас тоже не любят. — Сид не отрывал взгляда от своего нового «питомца».
Он помолчал, пересадил паука на решётку, позволив тому убраться восвояси, и вытер руку об штанину:
— Эти не ядовитые… Их даже есть можно… на костре поджариваешь… хрустят, как чипсы.
Титька потерла пальцем укушенное место:
— Вот и жуй своих пауков…
— Дай посмотрю, — Сид осторожно раздвинул прядки волос у неё на голове.
И вправду, на затылке у Титьки была маленькая ранка, больше похожая на царапину. Но эта царапина могла быть и от её собственных ногтей, кое-как обрезанных ножом. Не факт, что это паук постарался.
— Давай ранку гвоздем прижжем? — Предложил Сид.
— В смысле гвоздем?
— Раскалим гвоздь на зажигалке и прижжем…
Титька представила, что к ее макушке приставляют раскаленный гвоздь и вздрогнула:
— А никакого другого способа нет?
— Есть… можно порох приложить… но гвоздь, самый эффективный.
— Лучше порохом, — тихо сказала Титька, от былой вспышки гнева не осталось и следа.
Сид расковырял патрон от пистолета, выбросил пулю, порох высыпал на ладонь, густо замешав со слюной и этой черной кашицей замазал ранку.
Ко всем прочим неприятностям, добавился еще и скудный паёк. Два сухаря и горсть сушеных мутафруктов, которые поделили поровну. Конечно, ненужно было шиковать в Лексингтоне, но кто знал, что почти все продукты выгребут в «Подземке». Хоть БОБа не отобрали и оружие, и то хорошо.
Сид, передавая Титьке сухарь, коснулся её пальцев, и это прикосновение длилось чуть больше чем обычно. Их глаза встретились.
— Ты чего? — спросила Титька, и в её голосе не было привычной колючей насмешки, лишь тихое, настороженное недоумение.
Сид пожал плечами, отводя взгляд в сторону. Слова давались с трудом, будто спотыкаясь о невидимую преграду.
— Странно это все… иногда я тебя ненавижу, за твои выходки, а иногда… ты такая…
— Какая? — она не стала его торопить, позволив фразе повиснуть в воздухе, хрупкой и недоговоренной.
Сид не нашелся, что ответить. Смутился, почувствовав, как жар разливается по шее. Судорожно сглотнул, отдал сухарь, и полез за бутылкой с водой, делая вид, что очень занят.
— Ешь давай… — он отвернулся, откручивая крышку, и его голос внезапно охрип.
Сначала молча сидели на ящиках, плечи их почти соприкасались в огромном пространстве вагона. Каждый жевал свою скудную порцию, но вкус еды был потерян где-то между воспоминанием о недавнем кошмаре и странной, звенящей тишиной, что повисла между ними сейчас.
Мысленно они оба возвращались к тем ужасным моментам: Николас, падающий в воду, пронзенный синим лучом; Роджер, шагающий навстречу гибели; безжалостные, механические голоса манекенов. Но сквозь эти образы смерти пробивалось что-то другое — осознание того, что они все еще вместе. Вдвоем. Живые.
И это «вдвоем» вдруг показалось не просто случайностью, а чем-то хрупким и невероятно ценным, что заставляло сердце биться чаще. Сид украдкой следил, как Титька отламывает маленькие кусочки от сухаря, и ловил себя на мысли, что даже это простое движение кажется ему сейчас наполненным каким-то неизвестным ему доселе смыслом.
II
Сид уже целый час ковырялся с терминалом. Он, что-то читал, периодически клацая клавишами, потом, разобрав заднюю часть компьютера, пытался прикрутить проводки от модуля управления БОБа. Он то ругался, проклиная «хитрожопых Волт-Тек», то уговаривал БОБа сказать хоть пару слов, а то просто молчал, задумчиво уставившись в потолок.
Титька сидела у стены в странном состоянии полудремы. В висках стучала тупая, отдаленная боль. Шум в голове не проходил, а лишь нарастал, сливаясь с возней, доносившейся от Сида. Она украдкой смотрела на его копошение. Главное — чтобы он ничего не заметил. Последнее, чего ей хотелось, — так чтобы за ней ухаживали, как за беспомощной старухой.
Она попыталась встать, чтобы размять затекшие ноги, — и мир перед глазами слегка качнулся. Замерла, ухватившись за холодные прутья решетки. «Стоять, — приказала она себе, — не раскисать». Но холодок по спине пробежал не шуточный. Ранку на затылке начинало мелко и нудно подёргивать. Она провела ладонью по шее — кожа была сухой и обманчиво горячей.
Титька сделала вид, что просто осматривается, и медленно, с преувеличенной небрежностью, опустилась обратно на ящик.
Но когда Сид в ярости швырнул на пол клубок проводов, резкий звук заставил её вздрогнуть всем телом. Попытка подняться ему навстречу обернулась провалом: пол ушел из-под ног, пространство накренилось. Она судорожно ухватилась за стену, чтобы не упасть, и из её горла вырвался сдавленный звук.
— Что с тобой? — Взгляд Сида, ещё секунду назад тупивший в экран, теперь был прикован к ней.
— Ничего... Голова кружится, — она сглотнула комок тошноты, подкативший к горлу. — От твоих штуковин...
Он не поверил. Присмотрелся. Её лицо, обычно бледное, теперь отливало сероватой желтизной, а зрачки были неестественно расширены даже для этого полумрака.
— Постой, не дёргайся... Дай-ка взгляну, — он сказал это тише, и его голос, только что уверенный и твёрдый, дрогнул от неприятного предчувствия.
На затылке, под подсохшей пороховой коркой, ранка распухла, превратившись в багровый, горячий на ощупь бугорок. От него вниз, под волосами, тянулась тонкая красная полоска, как ядовитая нить, направляющаяся к шее.
Все-таки паук оказался той ещё сволочью.
— Это не от моих штуковин, — тихо сказал Сид, мысленно отвешивая восьмилапому пару проклятий. — Кажется дело куда серьёзней.
Сид, накинул на неё куртку, коснулся лба тыльной стороной ладони.
— Да ты вся горишь! — пробормотал он. От Титьки исходил жар как от ядерного реактора.
— Всё плывёт... — только и смогла она выдохнуть, снова опускаясь на ящик.
Он понимал — это серьёзно. Такие симптомы редко проходят сами. Нужно было что-то делать. Найти лекарство, или антидот. Или врача. И искать его нужно было сейчас, пока она могла ходить. С врачом все было сложно — ближайший доктор находился в Альянсе, а туда без батальона стрелков теперь не сунешься.
Где-то на юге тоже есть врачи, но где это где-то? Был ещё шанс встретить бродячего доктора Уэзерса, но настолько призрачный, что проще было сдохнуть. Сид только байки про этого человека слышал, а в живую никогда не встречал. Может его и совсем не существует.
— Слушай сюда, — он присел перед ней, заглядывая в глаза. — Ты меня слышишь? Мы сейчас пойдем и найдем лекарство… Поняла?
Она кивнула, с трудом фокусируя на нём взгляд. Да, она поняла. Смерть снова подкралась совсем близко, на этот раз в обличье маленького мохнатого гада. И на сей раз убежать от неё было куда сложнее.
III
Над покосившейся дверью, кривыми буквами, было выведено: "Магазин у Гретты, скидки рейдерам и постоянным покупателям". Сид толкнул дверь, поддерживая Титьку под локоть. Та старалась идти уверенно, но её тело била мелкая дрожь.
Внутри дома было темно и пыльно. За прилавком сидела дородная тетка и пересчитывала крышки. Процесс, похоже, был для неё сродни медитации. Увидев их, она медленно подняла взгляд.
— Вы если что купить-продать, так это ко мне… — её голос звучал раздражённо. — А если побираетесь — валите отсюда. Я сегодня не подаю.
Титька, с трудом вытащила гладкоствол. Руки её тряслись так, что ствол описывал перед Греттой неуверенные восьмёрки.
— А я тебе сейчас... мозги вышибу! — выдохнула она, но голос её звучал не убедительно.
— Видали мы тут вышибальщиков, — пробурчала в ответ торговка. — Хоронить уже негде.
В этот момент в оконном проёме возникла тень. Заспанный охранник молча положил на подоконник ручной пулемёт на сошках. Молчаливый аргумент, с которым сильно-то не поспоришь.
— Тихо, тихо... Всё нормально, — Сид выставил ладонь перед собой, будто защищаясь от пуль.
Титька находилась в совершенно издерганном состоянии, она вибрировала, как струна, готовая лопнуть от напряжения и жара. Руки судорожно сжимали рукоять гладкоствола. Сид осторожно разжал её пальцы, забирая оружие.
— Все нормально… — повторил он, — нам не нужны проблемы, нам нужны лекарства.
Он усадил Титьку к стене, заботливо поправив на ней куртку, а сам подошел к прилавку:
— У тебя антибиотики есть?
На лице Гретты расцвела деловая улыбка, она оживилась, словно в неё вставили новый энергоблок.
— Как не быть! — Гретта с гордостью шлёпнула на прилавок коробку с таблетками. — все новехонькое… довоенное.
Сид скорчил недоверчивую гримасу и с преувеличенным любопытством принялся разглядывать коробочку. Надписей было две: одна печатными буквами «Витамин С», другая надпись написана чернилами «Антибиотик»
— Витамин С, — прочитал он, — это разве лекарство? Это хрень.
Гретту аж затрясло от возмущения. Она забулькала, как фляга с брагой:
— Ты не видишь, что ли? Черным по белому написано — антибиотик.
Она достала из коробки маленький бутылёк, с сухим, пересыпчатым треском потрясла им перед носом покупателя:
— Витаминки я давно уже продала, а сюда эти таблеточки насыпала…
— Ладно, ладно… — вздохнул Сид, доставая из кармана мешочек с крышками. — Вот… даю двадцать крышек, и мы в расчете.
— Ты что, лопухов обкурился?! — Гретта задрала глаза к небу, будто ждала, что оттуда свалится ангел и наконец объяснит ей, почему она торгуется с этим болваном. — Эти крышки можешь себе запихать, знаешь куда?! Сто двадцать, и точка.
Такого количества крышек у Сида не было. Не было даже ста. Впрочем, и времени чтобы торговаться — тоже, он оглянулся на Титьку выбивающую зубами мелкую дробь. И пошел на хитрость.
Жабье лицо с выпученными глазами и широким ртом вызывало у него стойкое отвращение, но он вспомнил любимый финт одного старого мусорщика, обожавшего торговаться с женщинами. «Каждая обезьяна, — говаривал тот, похабно подмигивая, — хочет, чтобы её называли принцессой. Даже если снаружи она похожа на смердящий корень мандрагоры».
Резкий ветерок закинул в разбитое окно клубок серой-желтой пыли. Пыль метнулась по прилавку, оседая в мелких трещинах столешницы. Луч света лег между Сидом и Греттой, золотя кружащиеся в воздухе частички.
Сид заглянул ей прямо в глаза, сквозь эту золотистую дымку, и с заигрывающим интересом произнес, будто перед ним была не облезлая тетка, а первая красавица из Даймонд-Сити:
— Это конечно твое дело назначать цену, но такой красотке жадность совсем не к лицу…
Гретта смутилась:
— Красотка?.. Скажешь то же…
Сид краем глаза поймал ошалевший взгляд охранника, тот замер у своего пулемета, забыв даже про жевательный табак.
— Ну а чем не красотка? Все при всем…
Гретта зарделась как девочка:
— Это ты меня еще в молодости не видал…
— В молодости? А сейчас-то тебе сколько? Тридцать? — Сид развел руками, делая удивленное лицо, полное искреннего неведения.
Гретта сделала серьёзное лицо, пытаясь вернуть себе маску строгого генерала:
— Ну-ну ты не передергивай…
Но Сида было уже не остановить. Атмосфера в лавке, из деловой и подозрительной, сменилась на почти интимную, полную игривого напряжения.
— Ну что ты, — Он снисходительно улыбнулся, делая вид, что рассматривает её брови. — И глаза... как огонь. В Пустоши это дорогого стоит.
Гретта невольно потянулась к своим растрёпанным волосам, пытаясь их пригладить.
— Да брось ты... — пробормотала она, глядя куда-то в угол, но щёки её уже пылали неистовым жаром.
— Я серьёзно! — Сид сделал вид, что засмотрелся на неё, потом вздохнул и с показной грустью потряс мешочком с крышками. — Жаль, конечно. У меня только тридцать крышек с собой. Думал, хватит на лекарство и… может быть, останется на кружечку чего-то покрепче. Но раз у тебя такие цены... — Он разочарованно пожал плечами и сделал шаг назад, как бы собираясь уходить. — Придётся искать в другом месте. Хотя, где ещё такую деловую и приятную женщину встретишь.
— Стой! — почти выкрикнула Гретта, её пальцы нервно забарабанили по прилавку. Она бросила быстрый взгляд на охранника, который смотрел на эту сцену, разинув рот. — Э... Ну, ладно, семьдесят... Умеешь ты уговаривать. Забирай эту дрянь. — Она с некоторой брезгливостью швырнула коробочку с таблетками через прилавок.
— Сорок крышек, — настаивал Сид, мягко глядя на неё, и в его голосе зазвучали теплые, медовые нотки. — И я запомню самую щедрую женщину от Конкорда до Светящегося моря. А если что — всем расскажу, какая тут раскрасавица торгует.
— Да я... — Гретта замялась, украдкой глянула на своё отражение в осколке зеркала. — Это же чистый убыток...
— Жаль, конечно. Такая женщина... и такое... скупердяйство. — Сид вздохнул, полный невероятного сожаления.
— Ладно уж! — вдруг выпалила Гретта, краснея. — Бери за пятьдесят! Только чтобы никто не знал!
Сид одобрительно кивнул, быстро отсчитывая крышки, пока торговка не опомнилась:
— Так и быть — всем расскажу, что отдал двести.
Он быстро развернулся, и направился к Титьке, оставив Гретту в лёгком замешательстве, но с тёплым румянцем на лице. Охранник у окна тихо усмехнулся, убирая свой пулемёт с подоконника.
Гретта с довольной улыбочкой уселась пересчитывать полученные крышки:
— Ишь ты… красотка…
IV
Сид заставил Титьку выпить сразу три таблетки.
— В борьбе с паучьей лихорадкой компромиссов не бывает — сказал он, подавая её бутылку с водой.
Но от лекарства никакого эффекта не случилось. Ни через пять минут, ни через час. Толи это были действительно витаминки, толи лекарство уже давно потеряло свои свойства. То ли это было вообще не то лекарство.
Сидеть и чего-то ждать смысла не было. В любом случае помощь сама не придет.
Пустошь снова, медленно, поплыла мимо — бесконечная вереница ржавых развалин, сухого бурьяна и кривых деревьев-уродцев.
Титька шла. Каждый шаг был отдельным, мучительным решением, которое принимали её ботинки, а не разум. Ноги стали чужими, тяжёлыми и ватными, будто она пробиралась не по сухой земле, а по густому, липкому дну какого-то горячего и мутного болота. Мир вокруг терял резкость, краски превращались в серую дымку, которая — то плыла перед глазами, то намертво цеплялась за ближайший куст. Голова гудела, как растревоженное дупло с пчёлами, и всё тело прожигала горячая волна, будто ей под кожу насыпали огненных муравьев.
— Ещё чуть-чуть, — доносился до неё голос Сида. Он звучал негромко, будто из далека, без притворной жалости. — Видишь вон тот камень с трещиной? Как хребет брамина. Дойдём до него, отдохнем.
Титька не видела ни камня, ни трещины. Её взгляд скользил по земле у своих ног, с трудом различая корни и колючки. Но она кивала. Соглашалась, потому что его слова были чёткими и конкретными, в отличие от её собственных мыслей. Он дробил этот бесконечную, пыльную дорогу на маленькие отрезки. Не «дойдём, до черт знает куда», а «дойдём до того сухого куста». Потом — «до этой ржавой бочки». Потом — «до тени под той стеной». Каждый такой кусочек пути был маленькой победой, которую она ещё могла одержать.
Иногда её нога вдруг подкашивалась, и она спотыкалась, теряя на миг и без того шаткое равновесие. Его рука мгновенно становилась жёстче, принимая на себя её вес, не позволяя упасть. Он не говорил в такие моменты «осторожно» или «держись». Он просто молча удерживал её на ногах, пока она, стиснув зубы, не находила точку опоры сама.
Иногда из её груди вырывался невнятный шёпот — обрывки мыслей, перемешанных с бредом, обращённых то ли к нему, то ли к призракам прошлого. Он не переспрашивал и не останавливал. Он лишь чуть сильнее сжимал её локоть, подтверждая своё присутствие, и продолжал вести вперёд, к следующему ориентиру в этом выжженном, безжалостном мире.
Они уже почти вышли к опушке, за которой виднелась крыша старого кафе, когда из чащи впереди вырвался хриплый крик...
— Мы заключили сделку, Труди! Отдай крышки. Ты нам должна! —голос, пропитанный сигаретным дымом и жестокостью, вырвался из чащи.
— Ты продаёшь яд, Вольф! — звонко зазвучало в ответ хриплому, в голосе женщины закипала такая ненависть, что даже воздух вокруг будто зарядился ядовитой статикой. — Ты хоть представляешь, что эта дрянь сделала с моим мальчиком?
В её словах была не просто злость. За её эмоциями скрывалась настоящая боль, которая не проходила просто так.
— Я продал их честно, Труди! Я не виноват в том, что он наркоман! — мужчина явно пытался сохранить деловой тон, но в голосе уже проскальзывали нотки паники.
Третий голос, визгливый и злобный, врезался в перепалку:
— Отдавай крышки, сучка!
— Отвали, Симона!.. Или я за себя не ручаюсь!
За колючей стеной кустарника открылась заброшенная площадка — островок цивилизации, давно забытый временем. Серый потрескавшийся асфальт, из расщелин которого пробивалась жухлая трава, будто усталые попытки жизни вырваться из-под гнета Пустоши. По краям, словно надгробия, стояли ржавые остовы автомобилей — когда-то они были полезны, теперь же служили укрытиями для червей и крыс.
В центре — кафетерий. Вернее, то, что от него осталось. Выцветшая вывеска едва читалась, стены покрывали трещины, а окна давно лишились стёкол, теперь их затягивала рваная полиэтиленовая пленка.
У входа, прислонившись к стене, курил тощий смурной тип в потрёпанной кожаной куртке. Сигаретка прилипла к нижней губе, дым струился вверх, сливаясь с серым небом. Рядом вертелась девчонка в таком же поношенном кожаном прикиде — глаза хищные, движения дерганные.
За прилавком внутри кафе стояла женщина — Труди, если они правильно поняли. Лицо её было изрезано морщинами, глаза — два угля, горящих холодным гневом. Пальцы нервно барабанили по стойке, словно отсчитывали последние секунды перед взрывом.
На полу, поджав колени, сидел паренёк. Труди называла его Патриком. На вид лет пятнадцать, не больше. Тело его истязала мелкая дрожь, глаза смотрели в никуда, а губы шептали что-то бессвязное. В чем-то его симптомы были похожи на паучью лихорадку.
— Вольф, — Труди говорила тихо, но так, что слышно было даже Сиду с Титькой, — если мой сын умрёт, я тебя сама найду. И крышки тебе, уже не понадобятся.
Вольф даже не дернулся, только презрительно сплюнул себе под ноги.
У двери, словно издевательство над человеческой историей, скривился рекламный щит из рассохшейся фанеры.
Верхняя часть, выкрашенная в траурный черный, манила белой стрелкой и обещанием, которое уже давно никто не старался выполнить:
«ВКУСНЫЙ ГОРЯЧИЙ КОФЕ»
Буквы, когда-то яркие, теперь выцвели и потрескались, как губы путника в пустыне.
А ниже — стрелка, резко обрывалась, указывая в сторону гниющей кучи мусора.
«ХОЛОДНЫЙ ЖЕСТОКИЙ МИР»
Когда Сид и Титька подошли к прилавку, Труди перестала вытирать стаканы, и медленно опустила руку под стойку — туда, где у умных людей лежит ствол, а у глупых — тряпка для посуды.
— У тебя вода есть? — Спросил Сид, с трудом усаживая Титьку за шатающийся столик. Тень лежала на бледных, почти прозрачных щеках. — Нам таблетку запить.
Труди, не отрывая острого взгляда от девушки, молча потянулась к умывальнику и налила в потертый жестяной бокал мутноватой воды. Поставила его на стол с глухим стуком.
— Что с ней? — настороженно спросила хозяйка, переведя взгляд на Сида.
— Паук укусил… — коротко ответил Сид, копаясь в кармане. Его пальцы нащупали гладкую коробочку, и он выложил её на стол рядом со стаканом. Картон был смят по углам, но этикетка с кривой надписью «Антибиотик» все еще была видна.
Труди, увидев коробочку, медленно прищурилась. Морщины у её глаз собрались в недоверчивые лучики.
— Постой-ка, — её голос стал тихим, почти заговорщицким. — Ты где эти лекарства покупал? Уж не у Старой ли Гретты, что на железнодорожной развилке?
Сид удивленно поднял на неё глаза, чуть отвлекаясь от попытки открутить крышечку. В глазах его мелькнуло замешательство, быстро сменившееся настороженностью.
— У неё… — подтвердил он. — А что?
— Она лекарства из старой штукатурки делает, — отрезала Труди, и в её голосе прозвучало не откровение, а привычная усталая горечь. — Пополам с мелом.
Сид замер, затем осторожно, будто боясь, что таблетка рассыплется, извлек из бутылька маленькую желтую пилюлю. Покатал её на ладони, поднес ближе к глазам. На солнце она отдавала неестественным, восковым блеском.
— Вроде как… в глазури, — неуверенно пробормотал он, пытаясь убедить сам себя, что все в порядке.
— Из чего она глазурь делает, — Труди мрачно усмехнулась, — тебе лучше не знать.
Она огляделась, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и жестом, коротким и таинственным, подозвала Сида поближе. Он наклонился через стойку.
— Слушай сюда, — прошептала она, и в её шёпоте был не приказ, а совет бывалого человека. — Здесь неподалёку, у электрической вышки, ферма Блэйка Эбернети. Жена его, Конни… она не доктор, конечно. Но травами лечит. Она моего Патрика в прошлый раз из могилы вытащила, — крапивой, полынью, ещё чем-то… Поговори с ней, может она и с твоей бедой справится. — Она бросила взгляд на беспомощную Титьку, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — А эту дрянь, — она кивнула на «Антибиотик», — выбрось от греха подальше… И еще… ничего не покупай у Вольфа.
Сид долго смотрел ей прямо в глаза, ища ложь, или скрытую жажду наживы. Но видел лишь усталую прямоту, нажитый, тяжёлым жизненным опытом — цинизм, и странную, молчаливую солидарность с теми, кто тоже борется за то, чтобы дожить до утра. Она не врала. Это он чувствовал кожей.
IV
Дорога к ферме Эбернети растянулась на весь оставшийся день.
Солнце, будто раскалённая монета, медленно скатывалось за неровный горизонт, окрашивая Пустошь в незатейливый багрянец. Воздух ещё дрожал от дневного зноя, но уже чувствовалось дыхание приближающегося вечера —прохладное, обещающее покой.
Сид остановился, завороженный открывшейся картиной. Перед ними, будто иллюзия, странная хижина — причудливое сочетание выжженых солнцем досок и мятых жестяных листов, вплетенное в каркас старой металлической опоры. Казалось, дом вырос здесь сам собой, словно термитник, построенный безумной природой.
Аккуратные грядки с тошкой, маленькое поле с арбузами и тыквой — все это выглядело так неестественно мирно среди выгоревшей Пустоши.
В загоне лениво пережевывал жвачку брамин, его влажные глаза отражали последние солнечные лучи. Он шлепал хвостом по своим бокам, отгоняя назойливых мух.
На грядках с то́шкой возилась девушка — тонкая, загорелая, на вид ровесница Титьке. Лицо её было сосредоточенным и недружелюбным.
— Это ты Конни Эбернети? — окликнул её Сид, стараясь говорить как можно вежливее.
Девушка устало разогнулась, отбросила со лба прядь волос и уставилась на него взглядом, которым обычно смотрят на человека, топающего в грязных сапогах по свежевымытому полу.
— Ну я… — процедила она. — А чего вам тут надо?
Сид указал на Титьку, бледную как полотно. Она стояла, держась за забор, с трудом удерживая равновесие.
— Её ядовитый паук укусил… — голос Сида стал тише, почти умоляющим. — Нам сказали, что ты можешь помочь…
Девушка сверкнула глазами, будто её только что обвинили в краже:
— Никому я тут не помогаю… Валите отсюда.
Сид растерянно заморгал. Такого приёма он не ожидал. По словам Труди, Конни Эбернети была добрейшей женщиной, а перед ним стояла какая-то озлобленная колючка.
— Люси, с кем ты там разговариваешь? — из темноты дверного проёма донёсся громкий, хрипловатый женский голос.
Девушка резко обернулась, и Сид уловил в её движении нечто паническое.
— Ни с кем, мам! Брамин лягается!
Потом снова повернулась к Сиду, наклонилась ближе и прошипела:
— Бегите, пока целы. Сейчас отец с ружьем выйдет — и вам конец.
Сид невольно потянулся к оружию, пальцы нащупали шершавую рукоять пистолета. В этот момент на пороге показалась женщина в выцветшем, зелёном, комбинезоне. Вид у неё был настолько суровый, что он мысленно похоронил последнюю надежду на помощь. Шепотом выругался — Труди оказалась такой же мерзавкой, как и Гретта. Встречали их здесь, как прокажённых.
Женщина окинула их изучающим, холодным взглядом, не спеша вытирая ладони о рваную тряпку. Сид, стиснув зубы развернулся, чтобы уйти. Он подхватил Титьку под локоть, чувствуя, как её тело безвольно тянет вниз.
— Постойте… — вдруг негромко сказала женщина. — Вы, видимо, ко мне?
— Да пусть валят отсюда, мам! — Люси отчаянно махнула рукой в сторону леса.
— Помолчи. — Женщина бросила на дочь короткий, осуждающий взгляд, и та мгновенно притихла, уставившись в сторону незнакомцев.
Сид замер, не понимая этой игры. Напряжение повисло в воздухе густым, липким маревом.
— Я Конни Эбернети, — представилась женщина, и в её голосе не было ни дружелюбия, ни явной вражды. — А это моя дочь Люси… вообще-то она хорошая, но иногда на неё находит… с некоторых пор она не любит чужаков.
«Ага, хорошая», — скептически подумал Сид, наблюдая, как Колючка-Люси бросает на родительницу взгляд, полный немого бунта.
И в этот момент Титька вздрогнула — будто по её телу пропустили разряд тока. Резко обмякла, выскользнула из рук Сида и завалилась на сетчатый забор, сбивая с него клочковатые комья сухой пыли.
Она потеряла сознание.
Наступила секунда тишины, после которой всё завертелось с такой скоростью, будто кто-то дёргал за невидимые рычаги паники.
— Боже мой! — воскликнула Конни и бросилась вперёд, забрасывая тряпку на плечо.
Сид краем глаза заметил, как из двери дома выскочил мужчина с рыжей, колючей щетиной. В его руках не было никакого ружья — только растерянность на широком, загорелом, лице. Он замер, не понимая, что творится у него во дворе.
— Чего ты застыл, Блэйк?! — прикрикнула на него Конни, уже наклоняясь над Титькой. — Иди, помоги нам!
Потом резко повернулась к Сиду, и в её глазах читалась уже не суровая неприязнь, а деловая собранность:
— Что с ней?
Сид, опустившись на колени рядом с бесчувственной Титькой, во второй раз за день начал торопливый, скомканный рассказ: про паука, про укус на затылке, про лихорадку и про Гретту с её таблетками из штукатурки.
Блэйк неуклюже подбежал, его большие, грубые ладони помогли Сиду поднять Титьку. Тело её было безжизненным и в то же время обжигающе горячим.
— В дом, несите в дом! — Конни уже бежала к двери, жестом указывая путь. Она спешила, почти не глядя под ноги, и одновременно слушала Сида, кивая, впитывая каждую деталь его рассказа. Ее лицо было сосредоточенным, все прежнее суровое недоверие исчезло, уступив место деловой, жесткой решимости.
Сид, проходя мимо Люси, поймал её колючий взгляд. Та стояла в стороне, скрестив руки, и смотрела на всю эту кутерьму с выражением глубокого недовольства.
— Что? — огрызнулась она, смотря ему прямо в глаза. — Уже и пошутить нельзя?
Сид ничего не ответил. Без единого слова он ошпарил её холодной волной презрения. Люси невольно отступила на шаг, и вся ее бравада мгновенно сдулась.
В доме, пропахшем сушеными травами, печеной тыквой и теплом печки, царила напряженная суета. Титьку уложили на узкую, застеленную лоскутным одеялом кровать. Конни, ополоснула руки и сразу взялась за дело. Ее движения были быстрыми, точными. Она осмотрела рану на затылке, губы ее шептали что-то неразборчивое.
Она оглянулась на Люси, прислонившуюся к дверному проему:
— Сходи наверх, принеси мне траву, перевязанную жёлтой ниткой… Да смотри не перепутай, как в прошлый раз… И поставь воду кипятиться…
— Траву какую? Ту, что мы весной собирали? — Уточнила Люси.
Конни, кивнула и снова склонилась над больной, ловкие пальцы быстро расстегнули пуговицы на рубашке, обнажая шею и ключицу. И вдруг её движения приостановились. Она обернулась — медленно, как будто чувствуя тяжесть посторонних взглядов на своей спине.
— Вы чего глаза вылупили? — её голос прозвучал сухо, почти насмешливо. — Вам тут мёдом намазано, что ли?..
Сид и Блэйк, словно два пойманных на шалостях мальчишки, поспешно вышли из комнаты. Уже за дверью Сид услышал, как Блэйк бурчит что-то неразборчивое — про несносных женщин, их закидоны и эту вечную, непонятную суету, которая всегда приходит в дом вместе с чужаками.
Не зная куда себя деть Сид сел за стол, а Блэйк выскочил на улицу.Распаляясь, шлепнул брамина хворостиной, поддел пинком зазевавшегося кота, ушиб колено о порог, и понося весь мир отборной бранью ушел куда-то за угол.
Не смотря на всё это, Сиду, в доме Эбернети, было спокойно. Титьке оказывалось лечение. Судя по количеству сваленной по углам тошки и арбузов, голодным он сегодня не останется. Никто его не выгоняет и даже Люси, пробегающая мимо него с горячей кастрюлей, смотрит уже не так злобно.
V
Багряное зарево заката окончательно угасло, уступив место прохладным сумеркам. Пустошь погрузилась в тишину, нарушаемую лишь поскрипыванием старой вышки над домом Эбернети и далеким курлыканьем ночной птицы. Воздух, еще не остывший после дневного зноя, пах пылью, пеплом и сладковатым ароматом перезрелого арбуза.
Сид нашёл Блэйка возле небольшой заросшей могилы, за домом. Небольшой холмик, поросший жухлой травой, венчал самодельный крест — две трухлявые доски, сколоченные старыми, кривыми гвоздями, будто в последнем, отчаянном жесте любви.
Все в этом мире было покрыто ржавчиной, как эти кривые гвозди. И стены домов, и скрипящие электрические вышки, и судьбы людей — даже солнце, трусливо заползающее за горизонт, было ржавым.
Блэйк сидел прямо на земле и смотрел не мигающим взглядом на крест.
Сид слышал от Доры, что эти кресты были символом какой-то религии, а сторонники её поклонялись толи Господу, толи Господину, кто сейчас помнит? И называли себя его рабами. Зачем люди поклонялись рабовладельцу, это было не понятно.
У Доры тоже был серебряный крестик, он висел у неё на шее, на кресте был распят какой-то худой, изможденный мужчина, Сид, хоть убей, забыл, как его имечко. Но зато Дора учила, что при виде этого мужика, нужно было указательным и средним пальцем прикасаться ко лбу, потом к животу, потом к правому плечу, потом к левому… ну, или наоборот.
А еще он мог исполнять всякие желания, так говорила Дора, но Сид в эту сказку не верил, сколько он не просил бессонными ночами новенький «Пип-Бой», сколько не крестился, но кроме окриков Самюэля: «Да прекратишь ты бормотать по ночам, или нет?», ничего не получил.
Второй раз Сид обращался к Господину, чтобы Самюэль и Дора вернулись домой, из той злосчастной экспедиции, впрочем, результат был тот же, что и с «Пип-Боем». С той поры Сид считал их дорожки разошлись, и не докучал Господина своими проблемами.
Последние лучи солнца, словно кровавые нити, цеплялись за горизонт, окрашивая пустошь в багрово сизые тона. Блэйк при виде Сида слегка оживился, но в его глазах читалась усталость, глубокая, как канавы на этой земле.
— Мы здесь Мэри похоронили… дочь, — голос его дрогнул, сорвался на шепот, — проклятые рейдеры… пришли и убили...
Сид почувствовал неприятный комок в горле. Он привык к агрессии, недоверию, откровенной злобе. А эта простая, человеческая уязвимость сбивала его с толку.
— Давно?
— В прошлом году… теперь вот Люси…
— А что с Люси? — Сид задал вопрос настороженно, боясь чем-то задеть фермера.
— А Люси... — Блэйк задумчиво махнул рукой. — Всё норовит сбежать, в свой Даймонд-Сити... Говорит, там жизнь... А какая там жизнь? Стены из железа, теснота…. И этот... как его… тьфу, бродяга… Хоторн, будь он проклят… закружил девке мозги…
Блэйк грустно посмотрел в сторону дома:
— И чего ей здесь не живется… и матери спокойней… и помощь какая-никакая.
Наступила пауза, тягучая и неловкая. Блэйк тяжело вздохнул, и его взгляд оторвался от могилы и уперся в темные очертания ржавых бочек у стены дома. Казалось, он искал спасения от гнетущих мыслей в чем-то простом и приземленном.
— А ты пробовал пиво из тошки? — вдруг спросил Эбернети, и в его голосе прозвучала натужная бодрость. — Я немного изготавливаю для себя.
Он показал на две большие металлические емкости, возле дома, которые выглядели так, будто их выкопали из-под руин старого завода, но, видимо, для фермерского самогоноварения они были верхом инженерной мысли.
— Конни не пьет, Люси еще мала… хотя сдается мне, что она немного подворовывает, когда я ухожу по делам в Конкорд…
Он замолчал, будто спохватившись, что сказал лишнее. Тень снова легла на его лицо. Затем, резко, почти отрывисто, продолжил:
— Ну так что насчет пива?
Сид почувствовал, что отказ будет равносилен плевку в душу. Да и самому ему хотелось чего-то такого, что заглушит воспоминания о сегодняшнем дне, о манекенах, о мертвом Николасе, о паучьей лихорадке.
— Так я и не против, — Сид улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка получилась непринужденной.
Когда Блэйк ушел, Сид еще немного посидел у могилы, потом поднялся, тыкнул в крест указательным пальцем:
— Не вздумай забрать её к себе… понял?.. Хватит с тебя и "инженеров".
Он отошел в сторону дома, потом вернулся, как будто чего-то то не договорил.
— И БОБа мне верни… — добавил он уже вполголоса, обращаясь не столько к кресту, а скорей к той несправедливой силе, что стояла за ним.
VI
Место для посиделок Блэйка было пустынным, — жалкий костерок, да два потрепанных спальных мешка брошенных у загона. Сид опустился на один из них, ощущая под собой жесткую, теплую землю. Блэйк вернулся с ведром пива и двумя кружками, изъеденных временем. Сид проверил, на всякий случай, а не вычерпывали ли этим ведром навоз. Поди разбери этих чудных фермеров.
Пиво, представляло из себя мутную жижу серого цвета, в которой плавали кусочки сморщенной тошки, и зеленый арбузные корки, что придавало напитку замечательный вид свежеприготовленных помоев. И воняло оно соответствующе, — чем-то средним между рейдерской портянкой и браминьей задницей.
Сид, поджаривал на углях круглую, сочную тошку, с хрустом откусывал обжигающие губы кусочки и запивал их большими глотками этого пойла. И, о чудо, оно было хмельным. Теплая волна разливалась по желудку, согревая тело изнутри.
Сначала разговор не клеился, слова слипались с трудом, словно отталкиваясь друг от друга. Говорили про скудный урожай, про непредсказуемую погоду, про что-то еще незначительное, но по мере того, как ведро пустело, а в голове у Сида начинало приятно шуметь, он стал замечать, что Эбернети — не такой уж и плохой собеседник. Грубый, простодушный и искренний.
— Ну как? — спросил Блэйк, и в его голосе, сквозь хмельное марево, пробивалось наивное ожидание похвалы.
Сид, чувствуя, как язык становится ватным, просто показал большой палец, дескать, здорово, мол.
— Ага, — фермер довольно ухмыльнулся, и его суровое лицо на миг разгладилось. — А если бы еще была соль, то можно было бы тошку посолить…
— Что такое соль? — Сид нахмурился, силясь вспомнить, вроде бы встречал это слово в довоенных журналах.
Блэйк замер, будто услышал нечто невозможное. Он смотрел на Сида с неподдельным изумлением, как на дикаря с другой планеты.
— Ты не знаешь, что такое соль? — спросил Блэйк, и тут же ответил, — о, брат, это такой порошок, которым посыпают еду.
Блэк сложил пальцы над куском тошки, как будто перетирал, что-то невидимое и мелкое.
— Стоит, только один раз попробовать, потом вся еда без соли, будет казаться безвкусной.
— Ну так бы и сказал, что это наркота… — Сид мрачно покачал головой, ощущая, как мир вокруг начинает медленно плыть в сторону. — Нет, Блэйк, с наркотой я не дружу… Пробовал я как-то раз «психо» … Ходишь потом, как идиот, с выпученными глазами, и хочешь всем набить морду… Нет, наркота — это не моё… а после я восемь часов просмотрел на кончик своего сапога.
Между тем, стемнело. Вдалеке по кустам перескакивали светлячки, будто кто-то рассыпал радиоактивные, яркие бусины. Костер потрескивал, выплевывая вверх редкие искры. А у Сида кружилась голова от выпитого.
Эбернети, распаренный и разомлевший, снова нарушил молчание, и его голос прозвучал задумчиво и даже немного торжественно:
— Я иногда сижу здесь, и такие интересные мысли приходят мне в голову…
— Какие, например?
— Ну вот представь, сидим мы вот так у костра, а с другой стороны земного шара тоже сидят у костра ещё двое парней, и пьют… так же как мы.
У Сида пиво, которое он как раз собирался проглотить, пошло носом. Он закашлялся, давясь и смеясь одновременно, выплюнул кусок не дожеванной тошки и искоса глянул на Эбернети — уж не подшучивает ли над ним этот деревенский увалень? Кое-как сдержал новый приступ смеха, чувствуя, как слезы проступают на глазах.
— Боюсь тебя разочаровать, Блэйк, но думаю это невозможно…
— Почему? — растерянно спросил Эбернети, его брови поползли вверх.
— Знаешь, законы физики неумолимы… — с важным видом заявил Сид, с гордостью припоминая, как об этих законах ему когда-то говорил БОБ. — Ты же не можешь сидеть на потолке? А как, спрошу я тебя, будет сидеть человек вверх ногами?
Эбернети пожал плечами, смущенно почесав щетину:
— Что-то я об этом не подумал.
— И почему это, Земля — шар? — Сид разгорячился, чувствуя вкус интеллектуальной победы. — Когда каждому дураку известно, что она плоская… Как… э-э-э… — он поискал сравнение, и его взгляд упал на свежую, еще невысохшую браминью лепешку, — вот, как это дерьмо.
Эбернети проследил за взглядом Сида, и его лицо вытянулось:
— Не может быть…
— А вот и может! — Сид торжествующе хлопнул ладонью по колену, расплескивая пиво. — Ты когда-нибудь видел, чтобы вода держалась на шаре? Вот и я нет. А на плоской поверхности — запросто. Как в луже.
— Странно... — наконец пробормотал Эбернети, полностью сбитый с толку этой неопровержимой логикой. — А мне всегда казалось, что если долго идти на восток, то можно вернуться с запада...
Сид резко поднял палец, как пророк, вещающий истину невежественной деревенщине:
— А вот это уже чистая дурь! Тебя просто водят за нос, Блэйк!
Фермер вдруг громко рассмеялся, его живот дрожал, как желе, от смеха он едва не уронил свою кружку.
— Ладно, ладно... Может, ты и прав, парень. Дерьмо оно и есть дерьмо, хоть круглое, хоть плоское.
Их диалог прервал тихий, встревоженный голос из темноты:
— Блэйк, ты не видел Люси?.. А?.. И куда только запропастилась эта девчонка? — На порог хижины вышла Конни, кутаясь в потертый платок.
Блэйк оглянулся на жену, допил пиво одним махом и с некоторым усилием поднялся на ноги.
— Да куда она денется? Сидит где-нибудь и пишет свои стишки.
Конни подошла к костру, вид у неё был понурый и уставший, Сид уже было подумал, что с Титькой все настолько плохо. Но Конни сама развеяла все сомнения:
— Жить будет твоя подруга… это я тебе обещаю… пару дней в горячке поваляется, а там и на поправку…
На мгновение воцарилась тишина, в которой, казалось, застыл сам воздух. Сид ощутил, как у него в ушах застучала собственная кровь, потом он медленно выдохнул, и вместе с дыханием из него вылилось то напряжение, что сжимало грудь с тех пор, как у Титьки испортилось самочувствие. Уголки его губ дрогнули в едва уловимом, почти невольном движении.
Блэйк, всё ещё стоявший рядом, крякнул, коротко и одобрительно, потёр ладонью щетинистый подбородок. В его взгляде, обращённом к жене, мелькнуло что-то вроде усталой гордости. Даже прохладный вечерний воздух потеплел, наполнившись безмолвным восторгом — худшее позади. Ещё одна маленькая победа в бесконечной войне с Пустошью.
Эбернети позвали Сида ночевать в дом, но тот отказался, теперь ему хотелось побыть одному.
Он сидел у костра, обхватив колени, и смотрел, как огонь медленно угасает. Угли, красные и чёрные, дышали в темноте, будто живое существо. Время от времени он протягивал руку, подбрасывал сухую ветку — и пламя вспыхивало снова, облизывая древесину горячими, липкими языками. Оно казалось благодарным за эту жертву, за эту короткую передышку перед неизбежным исчезновением.
Тень от костра прыгала по лицу, делая черты угловатыми. В глазах отражались всполохи пламени — два маленьких огонька в кромешной тьме Пустоши. Он не думал ни о чём конкретном, просто наблюдал, как огонь живёт своей короткой жизнью, такой же яркой и быстротечной, как и человек в этом проклятом мире.
Ночь вокруг становилась абсолютно чёрной. Ни звёзд, ни луны - только бесконечная тьма и этот маленький островок света, где сидел одинокий человек. Ветер шевелил пепел у его ног, унося мелкие частицы в никуда.