Тишина после хлопнувшей двери была оглушительной. В ушах все еще звенел его последний, пропитанный ядом и водкой, шепот. Алиса не двигалась, стоя посреди гостиной, зажав в руке тряпку, которой только что вытирала пролитое им на пол вино. Стеклянный осколок от бокала блестел у ее ноги, как осколок их семилетней жизни.
— Ты в зеркало посмотри, на себя, — прошипел он тогда, уже надевая пальто. — Выглядишь как моль, скучная и безнадёжная.
И ушел. К ней. К той, у которой «огонь в глазах» и «смех, как звон колокольчика». Так он сказал месяц назад, когда впервые не пришел ночевать.
Алиса медленно, будто против воли, повернула голову к прихожей. Там, в полный рост, висело старое зеркало в потемневшей дубовой раме, купленное на первые общие деньги. Она сделала шаг. Еще один. В темноте прихожей смутно угадывался силуэт. Она щелкнула выключателем.
Резкий свет болезненно ударил в глаза. И она увидела Ее.
Бледное, почти прозрачное лицо с синяками под глазами, которые не скрывал ни один консилер. Растрепанные, тусклые волосы, собранные в жидкий пучок. Поношенная домашняя кофта с катышками и пятном от детского пюре на плече. Взгляд пустой, выцветший. Моль. Да. Он был прав. Скучная, заезженная пластинка, которая только и твердила: «Игорь, купи хлеба», «Игорь, не забудь про садик», «Игорь, у нас кончаются деньги».
Из-за полуоткрытой двери детской донесся тихий, прерывистый всхлип. Максим. Три года. Он почувствовал, даже во сне почувствовал, что папа ушел и не обнял его перед сном.
Раньше, в первые годы, Игорь всегда его обнимал. Да и ее тоже. Прижимал к груди, целовал в макушку и говорил хриплым от усталости голосом: «Всё, Алёна-Арбузик, я дома. Ты моя гавань». Она тогда смеялась над дурацким прозвищем и верила каждому слову.
Алиса оторвала взгляд от своего жалкого отражения. Ее глаза упали на пол. На следы грязной мужской обуви на только что вымытом ею линолеуме. Что-то внутри, долго дремавшее, холодное и твердое, вдруг сдвинулось с места. Не рыдание. Не истерика. Не зов маме или подруге. Просто тихий, окончательный щелчок.
Она наклонилась, подобрала осколок бокала, аккуратно положила его на тумбу. Затем вернулась в гостиную, подошла к луже красного вина, вонзающейся в светлый ламинат, как кровавое пятно. Присела на корточки.
Тряпка в ее руке, еще влажная, легла на пол. Она стала водить ею взад-вперед. Медленно. Методично. Сначала размазала пятно, сделала его больше, страшнее. Потом стала собирать его, впитывать. Каждое движение было тяжелым, осознанным. С каждым проходом тряпки по полу она словно стирала не вино, а слой собственной кожи. Той кожи, что позволяла себя обижать. Той, что молчала, когда свекровь говорила, что она «недостаточно старается». Той, что терпела его равнодушие и вспышки раздражения.
В детской стихло. Максим уснул. В квартире была только тишина, прерываемая шуршанием тряпки и ровным, нарочито спокойным дыханием Алисы.
Она отжала тряпку в таз. Вода стала розовой. Она вылила ее в унитаз, спустила воду. Налила чистую. Вернулась к пятну. Оно уже почти не было видно, лишь чуть более темный оттенок древесины выдавал позор минувшего вечера.
Алиса закончила. Встала. Отнесла таз в ванную. Вернулась и снова подошла к зеркалу. Она всматривалась в свое отражение. В те же синяки под глазами. В ту же усталость. Но в глазах, глубоких и карих, что-то изменилось. Исчезла паника. Исчез вопрос «как жить дальше?». Появилась ледяная, кристальная ясность.
— Ладно, — тихо сказала она сама себе. Зеркало не ответило. Но больше ей и не нужен был ответчик. Все ответы были теперь внутри. — Ладно, Игорь. Посмотрела. Увидела. Запомнила.
Она потушила свет в прихожей, оставив зеркало в темноте. Зашла в детскую, поправила одеялко на сыне, поцеловала его в теплый, пухлый лобик.
— Всё будет хорошо, Макс, — прошептала она. — Мама всё исправит. Совсем по-другому.
Вернувшись на кухню, она села за стол, где еще стояли две тарелки с недоеденным ужином. Отодвинула его. Достала из ящика чистый лист бумаги и ручку. Вверху крупно вывела: «ПЛАН». И под цифрой «1» написала: «1. Ни одной слезы. Ни одной.».
Потом пошли остальные пункты. Твердые, четкие, как шаги по промерзшей земле. Найти работу. Садик для Макса. Банк. Юрист. Разделить счета. Отдать его долги, чтобы не дергали коллекторы. Никаких звонков ему. Никаких «вернись». Тишина.
Она писала долго, а за окном ночная тьма начала понемногу синеть, предвещая рассвет. Рассвет первого дня ее новой, одинокой, но уже не безнадежной жизни.
Первая неделя прошла в каком-то ватном тумане. Алиса механически кормила Максима, водила его на прогулку, укладывала спать. План лежал на столе, но сил взяться за его выполнение не было. Только обещание «ни слезинки» она держала железно. Слезы подступали комом к горлу по ночам, но она глотала их, сжимала кулаки и смотрела в потолок, пока не начинало светать.
Первой позвонила свекровь, Валентина Петровна. Звонок раздался как раз тогда, когда Алиса пыталась накормить Макса манной кашей, которую он упрямо размазывал по столу.
— Ну что, дошло до тебя наконец? — раздался в трубке знакомый, простуженный голос, без предисловий. — Я же Игорю говорила: свяжется с такой непутевой — всю жизнь на шее провиснет. Не удержала, кормилица.
Алиса молчала, глядя, как сын тянет ручку к телефону.
— Ты что, язык проглотила? Он ушел к женщине с характером. К той, которая себя в грязь не даст. А ты что? Моль перелетная, — продолжала свекровь, выговариваясь за все годы молчаливой неприязни.
— Валентина Петровна, — тихо, но четко сказала Алиса. — Если вы хотите узнать о внуке, я могу вам рассказать. Если нет — у меня дела.
На том конце провода зашипело от неожиданности, но Алиса уже положила трубку. Рука дрожала. Она опустила ее под стол и крепко сжала в кулак, пока ногти не впились в ладонь. Боль вернула ясность.
На следующий день приехала мама, Людмила. Привезла суп в контейнере, пирожки и тревогу в глазах.
— Аллочка, дорогая, я так переживаю. Ну как ты? Он… он хоть звонил?
— Нет, мам. И не надо.
Людмила суетилась на кухне, разогревая суп.
— Ты знаешь, может, оно и к лучшему? Остынет, образумится. Мужчины они такие… погуляют и возвращаются. Терпенья надо, доченька. Ради ребенка. Максиму отец нужен.
— Максиму нужна мать, которая не будет тряпкой, — отрезала Алиса, нарезая хлеб. — Отец, который сбежал к другой, ему не нужен. Во всяком случае, сейчас.
— Ну что за крайности! — вздохнула Людмила. — Ты сама себя загнала. Все работа да дом. За собой следить перестала. Может, стоит просто… постараться? Когда позвонит, поговорить помягче?
Алиса взглянула на мать. Та отводила глаза. И в этот момент Алиса поняла простую, горькую вещь: ее мать боится. Боится, что дочь-разведенка с ребенком на руках теперь навсегда ляжет на ее плечи, станет обузой, позором. Ей проще уговаривать на примирение, лишь бы не брать на себя новую ответственность.
— Мам, я не буду «стараться». Он сделал выбор. Я принимаю последствия. И справлюсь сама. Денег у тебя не попрошу, не бойся.
Людмила покраснела и залепетала что-то про «да я не про то». Но атмосфера была испорчена. Она уехала раньше, оставив пирожки и чувство глубокого одиночества, которое теперь было полным.
Именно это одиночество и стало тем топливом, что запустило мотор. На следующее утро, усадив Макса смотреть мультики, Алиса села за ноутбук. Старый, тормозящий, купленный еще в институте. Она открыла свой давно заброшенный профиль на бирже фриланса. Портфолио дизайнера, которое когда-то было ее гордостью, упиралось в пятилетнюю давность. Мир ушел далеко вперед.
Она потратила два дня, чтобы вспомнить программы, посмотреть современные тренды, сделать несколько пробных работ. Потом стала разбирать шкаф. Отложила все растянутые домашние вещи, все, что напоминало о «моли». Вытащила старый, но хороший деловой костюм, который оказася велик. Приталила его на себе, глядя в зеркало в спальне — не в то, прихожее. Она больше не подходила к нему.
Первый заказ пришел через неделю — сделать простенький логотип для небольшого кафе. Оплата — копейки. Но это были ее копейки. Она работала ночами, когда Макс засыпал, заливаясь кофе и стискивая зубы от усталости. Когда на счету появились первые три тысячи рублей, она ощутила странное, забытое чувство — гордость.
Одновременно она начала обзванивать сады. Мест не было нигде. Везде запись в лист ожидания на годы вперед. Отчаяние снова накатывало волной. Без сада она не сможет работать всерьез.
Тогда она пошла другим путем. Нашла в интернете объявление молодой мамы из их же дома, которая искала няню на пару часов в день. Позвонила.
— Здравствуйте, я ваша соседка с пятого этажа. У меня такая ситуация… — впервые за долгое время Алиса откровенно рассказала о своей проблеме незнакомому человеку.
Так появилась Маша. Они стали меняться: три часа утром Алиса сидела с двумя малышами у себя, давая Маше возможность поработать, а три часа вечером Маша занималась с детьми, пока Алиса брала более сложные проекты. Это был шаткий, но работающий баланс.
Самым тяжелым стал поход в банк. Она взяла с собой все документы, кредитный договор, который Игорь оформил на них обоих полгода назад «на развитие бизнеса». Бизнес прогорел, а платить надо. Консультант, молодая девушка, посмотрела на нее с жалостью.
— Супруг не вносит платежи? Вам нужно либо платить самостоятельно, чтобы не портить свою кредитную историю, либо пытаться через суд разделить долг. Но если он без официального дохода… это сложно.
— Я буду платить, — сказала Алиса. — И я хочу открепить его от своих счетов. Чтобы он не мог ими пользоваться.
— Это проще. Напишите заявление.
Когда она вышла из банка, у нее в сумке лежал кипа бумаг и ноющая пустота в кармане. Большая часть ее первых заработков теперь уходила на чужой долг. Но это был ее выбор. Ее ответственность.
Вечером того дня пришла Ольга, ее подруга еще со школы. Не звонила, не предупреждала — просто приехала с огромным тортом и бутылкой безалкогольного сидра.
— Я всё знаю, — заявила она, снимая куртку. — От Люси из соседнего отдела. Она видела твоего принца с новой пассией в торговом центре. Держались за руки. Так что не молчи.
Алиса, к своему удивлению, не расплакалась. Она налила сидр в стаканы, поставила торт и рассказала. Всё. Про план. Про сад. Про банк. Про слова свекрови.
Ольга слушала, не перебивая, а потом встала, обняла ее и сказала жестко:
— Молодец. Только смотри, не сорвись. Если захочешь его назад — позвони мне сначала. Я приеду и ударю тебя этим тортом по голове для вразумления.
— Не захочу, — устало улыбнулась Алиса. — Я уже почти… отстроилась. Внутри. Это как залить трещину бетоном. Сначала жидкая грязь, потом она сохнет, твердеет. И по ней уже можно идти.
— Бетон — это хорошо, — кивнула Ольга. — Прочный материал. Только арматуру не забудь. В смысле, хребет. Его не согнуть.
Максим, услышав знакомый голос, выбежал из комнаты, и Ольга переключилась на него, подкидывая и смеша. Алиса смотрела на них, попивая сладкий сидр, и впервые за долгое время почувствовала не призрачное спокойствие отчаяния, а тихую, уверенную силу. Бетон действительно схватывался. И первый, самый трудный слой был уже готов.
Прошел год. Невероятно долгий и в то же время промчавшийся как один день. Алиса стояла перед зеркалом в спальне, примеряя новое платье. Не новое, в общем-то, а купленное в секонд-хенде, но отличного кроя — темно-синее, шерстяное, подчеркивающее талию. Она научилась находить такие вещи. Научилась многому.
Ее отражение теперь было другим. Лицо осталось худым, но исчезла болезненная отечность. Синяки под глазами, хоть и не пропали полностью, уже не бросались в глаза. Волосы, которые она наконец-то отстригла до каре, блестели чистотой и лежали ровным, темным шлемом. Взгляд… Взгляд был спокойным и сосредоточенным. Он больше не искал одобрения. Он просто фиксировал реальность.
— Мама, красивая! — Максим, сидевший на кровати и собирающий пазл, одобрительно хлопал в ладоши.
— Спасибо, солнышко. Сегодня важная встреча с заказчиком.
За этот год она не просто взяла несколько заказов. Она выстроила маленький, но стабильный бизнес. Сначала были логотипы и визитки. Потом ей повезло — один из клиентов, владелец небольшой сети кофеен, оценил ее педантичность и чувство стиля. Он заказал ей не просто дизайн меню, а полный редизайн фирменного стиля для новой точки. Эта работа стала ее визитной карточкой. Теперь у нее было портфолио, рекомендации и даже выбор. Она по-прежнему много работала по ночам, но уже не от безысходности, а потому что хотела успеть больше. От долга Игоря в банке осталось выплатить меньше половины. Это была ее личная победа.
Место в саду так и не появилось, но схема с Машей эволюционировала. Они нашли еще двух мам в соседних домах и организовали нечто вроде мини-сада на дому, снимая по очереди друг у друга. Это было непросто, но давало гибкость.
Дверь в прихожую, где висело то самое зеркало, Алиса держала всегда закрытой. Она не боялась его. Она просто не хотела лишних воспоминаний. Однажды, в порыве весенней уборки, она даже сняла его со стены, чтобы протереть пыль на раме. Постояла, держа в руках тяжелое стекло, в котором когда-то увидела «моль». Потом аккуратно повесила обратно. Это был просто предмет. Осколок прошлого, не более.
Летом, на презентации одного из своих проектов, она познакомилась с Денисом. Он был совладельцем рекламного агентства, которое пригласило дизайнера со стороны. Денису было под сорок, с тихим голосом, внимательными серыми глазами и ни одной попыткой тут же пофлиртовать. Они обсуждали цветовые палитры и целевую аудиторию, и Алиса ловила себя на мысли, что ей… легко. Он говорил с ней как с равным профессионалом, а не как с несчастной брошенной женой или объектом для потенциальных отношений.
Они стали иногда созваниваться по работе, потом Денис, узнав, что у нее сын, как-то посоветовал хорошего детского невролога для Макса (мальчик немного заикался после ухода отца). Потом предложил встретиться в нейтральном кафе, чтобы обсудить возможность долгосрочного сотрудничества. Алиса согласилась, с легкой тревогой. Но встреча была деловой, уважительной. Он проводил ее до машины, не пытаясь даже обнять. И это отсутствие давления было самым ценным.
Но как только жизнь начала налаживаться, оживилась и «родня». Звонок Валентины Петровны раздался как раз в тот вечер, когда Алиса вернулась с удачной встречи с Денисом. В душе еще звучали его слова: «Ваша работа — это глоток свежего воздуха для нашего заскорузлого проекта».
— Алиса, это я, — голос свекрови звучал неестественно сладко. — Как ты? Как внучек?
— Все хорошо, Валентина Петровна. Максим спит уже.
— Хорошо-то как… — в голосе послышались знакомые нотки. — А я тут слышала краем уха… Говорят, ты совсем расцвела без моего Игоречка. На работу какую-то устроилась. И даже… кавалеры появились?
Алиса замерла у окна, глядя на огни ночного города.
— Я работаю, да. Это позволяет мне содержать сына.
— Ну да, ну да… А Игорь-то, между прочим, одинокий теперь ходит. С той… как ее… разошлись они. Не сложилось, — свекровь сделала многозначительную паузу. — Он, конечно, гордый, не позвонит. Но мужчина он правильный, семьянин в душе. Ошибся — кто не ошибается? Может, ты бы намекнула ему, что… дверь-то не закрыта? Ребенку отец нужен.
Холодная волна прокатилась по спине Алисы. Не боли, а брезгливости.
— Дверь закрыта, Валентина Петровна. На ключ. И у меня нет ни времени, ни желания играть в эти игры. Всего доброго.
Она положила трубку. Рука не дрожала. Она просто положила трубку, как отключает надоевшую рекламу.
Но свекровь, видимо, решила, что нужен натиск. Через неделю, в субботу, раздался резкий звонок в дверь. Максим побежал открывать, но Алиса опередила его. На пороге стояла сестра Игоря, Марина. Высокая, ярко накрашенная, в дорогой, но безвкусной куртке. Она сразу попыталась просочиться внутрь.
— Ал, привет! Заскочила на минутку.
— Марина, — Алиса не отступила от порога. — Я не ждала гостей.
— Да я не надолго! — Марина уже заглядывала ей за плечо, оценивающим взглядом окидывая прихожую. — О, зеркало на месте. Мамино. Помню, как мы его выбирали.
Она сделала шаг, но Алиса продолжала блокировать проход.
— Что тебе нужно?
— Ну, вообще-то вежливость предполагает пригласить родного человека в дом, — насупилась Марина.
— После твоих постов в соцсетях про «нахлебниц, которые живут за чужой счет» мы с тобой не родные, Марина. Говори, что пришла, или до свидания.
Сестра Игоря покраснела, ее напускная дружелюбность испарилась.
— Ладно! Ясно всё с тобой. Мама права — стерва. Я пришла за сервизом. За маминым фарфоровым. Он тут у вас пылится, а мне на юбилей тещи нужен. Отдай, он наш семейный.
Алиса медленно кивнула. Она вспомнила этот сервиз. Подарок свекрови от ее покойной матери. Он действительно стоял в верхнем шкафу, в коробке, все эти годы.
— Хорошо. Подожди.
Она закрыла дверь перед носом у изумленной Марины, прошла на кухню, достала с антресоли большую картонную коробку. Аккуратно вынула чашки с позолотой, блюдца, салатник. Сложила все обратно в коробку, но не на привычные места, а просто, как попало, проложив старой газетой. Потом открыла дверь и протянула коробку Марине.
— Держи.
Та с трудом приняла тяжелую ношу, чуть не уронив.
— Ты что, с ума сошла? Он может разбиться! Нужно было нести аккуратно!
— Ты просила сервиз — вот он. Я не служба доставки антиквариата. И, Марина, — голос Алиса стал тихим и очень четким, — это последняя вещь твоей семьи в моем доме. Больше здесь ничего «вашего» нет. Запомни это.
Она закрыла дверь, не слушая возмущенные крики из-за нее. Прислонилась к косяку и выдохнула. Сердце колотилось, но не от страха, а от адреналина. От того, что она смогла дать отпор. По-настоящему.
Позже, укладывая Макса, она думала о звонке свекрови и визите Марины. Это была не просто наглость. Это была разведка. Они почуяли, что она встала на ноги, и теперь проверяли, не стала ли она снова мягкой и доступной для манипуляций. Игорь одинок. Значит, скоро может последовать звонок и от него.
Алиса подошла к окну. Год назад из него был виден только темный провал ее отчаяния. Теперь она видела огни, движение, жизнь. Она погладила рукав своего синего платья — грубая, но приятная шерсть. Новая кожа. Она не была гладкой и нежной, как раньше. Она была плотной, прочной, защищающей от холода и чужих прикосновений. И она ей нравилась куда больше.
Прошел еще год. Жизнь Алисы обрела ритм, похожий на четкий, уверенный пульс. Работа, Максим, редкие, но теплые встречи с Денисом. Они не были парой — оба осторожничали, оба обожглись. Но между ними возникло прочное взаимопонимание, уважение и та тихая привязанность, которая возникает между двумя взрослыми, уставшими от бурь людьми. Они могли молчать вместе, и это молчание было комфортным.
Однажды субботним утром они сидели в ее квартире — Алиса, Денис и Максим, который клеил аппликацию под присмотром мужчины. Денис показывал на планшете фотографии с берега моря.
— Вот смотри, Макс, это маяк. Он высокий-высокий, показывает кораблям, где берег.
— А мы увидим? — спросил мальчик, широко раскрыв глаза.
— Если мама захочет, можем поехать летом. Там песочек, волны, ракушки.
Максим посмотрел на маму умоляюще. Алиса улыбнулась, глядя на них обоих. В ее груди что-то теплое и спокойное пошевелилось. Возможность такой простой, нормальной поездки, без драм и слез, казалась чудом.
— Может быть, — сказала она. — Надо подумать.
Позже, когда Максим уснул, они пили чай на кухне.
— Я серьезно, — сказал Денис. — У меня там домик небольшой, друзья могут присмотреть. Тебе нужен отдых. А мальчику — море.
— Я знаю. Просто… как-то страшно что-то менять. Все так хрупко налажено.
— Стабильность — это не когда ничего не меняется, Алиса. Это когда ты знаешь, что справишься с любыми переменами. Ты же справлялась.
Она кивнула, чувствуя благодарность за его веру в нее. Это было не покровительство, а именно вера.
Денис уехал поздно, и после его ухода квартира показалась не пустой, а наполненной тихим, добрым эхом. Алиса прибралась на кухне, проверила почту, ответила на письмо заказчика. На душе было мирно.
Именно в этот момент, когда она уже собиралась ложиться спать, телефон на тумбочке завибрировал. Не звонок, а короткое, настойчивое сообщение. Неизвестный номер. Она открыла его.
«Алиса, здравствуй. Это Игорь. Можно перезвонить?»
Текст был сухим, без эмоций. Как деловое уведомление. Время на часах — почти полночь.
Вся та мирная усталость, то теплое послевкусие вечера мгновенно испарились, будто их и не было. Вместо них по телу пробежал ледяной озноб, а в ушах зазвенела та самая, давняя тишина после хлопнувшей двери. «Выглядишь как моль…»
Она не ответила. Положила телефон экраном вниз, будто это была ядовитая змея. Легла в кровать, укрылась одеялом с головой. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. «Нет. Нет-нет-нет. Не сейчас. Не когда уже все…»
Утром сообщение все еще висело в телефоне, неоспоримый факт вторжения. За завтраком она была рассеянной, и Максим это заметил.
— Мама, ты чего?
— Ничего, солнышко. Мама просто думает.
Она отвела его к Маше, договорившись, что та посидит с детьми подольше. Вернувшись домой, Алиса села на диван, уставившись в стену. Потом взяла телефон. Набрала номер Ольги.
— Он написал, — сказала она без предисловий, как только подруга взяла трубку.
— Кто? А… — в голосе Ольги мгновенно исчезла сонливость. — Что написал?
— «Можно перезвонить?» Вот и всё.
— Боже мой. Ну что за подлец! Через два года! Когда ты встала на ноги! Ал, слушай меня внимательно. Ты не собираешься ему перезванивать, да?
— Нет… Не знаю. Может, он про сына…
— Про сына?! — Ольга фыркнула. — Два года не было про сына, а сейчас вдруг стало? Нет, дорогая. Он пронюхал, что у тебя жизнь наладилась. Что ты не сгнила в одиночестве, как он, наверное, надеялся. А теперь ему, видите ли, одиноко. Или с той поссорились окончательно. И он решил: а почему бы не вернуться в теплый, отремонтированный за его счет дом? Ты же помнишь план? Ты же себе клятву давала?
— Помню, — тихо сказала Алиса. Клятва «ни слезинки» была выполнена. Но она не давала клятвы не бояться.
— Держись за этот план как за спасательный круг. Игнор. Полный и тотальный. Пусть подавится своим «можно».
Алиса поблагодарила и положила трубку. Но уже через час зазвонил домашний. Секунда надежды, что это Денис, разбилась о голос матери.
— Аллочка, это я. Ты как? У меня сердце что-то ноет сегодня…
— Все нормально, мам.
— А… а Игорь случайно не звонил? — Людмила произнесла это невинным тоном, но Алису будто окатило ледяной водой. Откуда?
— Мама, при чем здесь он?
— Да так… Встретила вчера в магазине ту, Валентину. Она такая разговорчивая стала. Говорит, Игоречек мой страдает, одинокий, раскаивается. Говорит, с той разошлись давно, она ему жизнь загубила… И что он, может, и вернуться готов, да гордость не позволяет. Я так подумала… Может, тебе первой шаг сделать? Для ребенка. Он же все-таки отец, кровь.
Каждая фраза была как удар тупым ножом. Та самая старая, знакомая мелодия: «уступи, согнись, верни, это для твоего же блага».
— Мама, — голос Алисы стал низким и опасным. — Ты сейчас всерьез предлагаешь мне, после всего, что он сделал, после двух лет молчания, сделать шаг навстречу? Потому что его мамочка и твое больное сердце так хотят?
— Ну что ты кричишь! Я же из лучших побуждений! Ты одна с ребенком, это тяжело! А он мужчина, добытчик! Он ошибся — Бог с ним! Все мужчины гуляют!
— Не все, мама. И я уже не одна. Я справляюсь. И добытчик я себе сама. Больше на эту тему разговаривать не будем. Понятно?
На том конце провода раздалось шмыганье носом — верный признак того, что Людмила вот-вот заплачет от обиды.
— Ну хорошо, хорошо… Ты у меня всегда такая упрямая. Сама потом пожалеешь.
Разговор закончился. Алиса встала и начала ходить по комнате, как пантера в клетке. Давление шло со всех сторон. Ольга права — игнор был бы идеальным оружием. Но она понимала: Игорь не отстанет. Если не ответит она, он пойдет другим путем. Через мать. Через угрозы увидеться с сыном. Надо было брать ситуацию под контроль. Свой контроль.
Она остановилась у окна. За стеклом был обычный хмурый день. Она вспомнила вчерашний вечер, планшет с фотографиями маяка, глаза Максима, полные надежды. Вспомнила свой бетон, который за два года превратился в гранит. Она не позволит им все разрушить. Ни ему, ни его семье, ни даже собственной матери.
Она взяла телефон. Открыла то сообщение. Посмотрела на него долго и пристально. Потом набрала ответ. Короткий, деловой, без единого лишнего слова. Как она научилась писать клиентам:
«Здравствуйте. Касательно возможности встречи — обсужу и перезвоню. Алиса.»
Она нажала «отправить». Не «Аль», не «привет», не «как дела». Сухое «здравствуйте» и «обсужу». Это был ее щит. Ее первая линия обороны. Она давала себе время подумать, проконсультироваться с юристом, подготовиться. Это был не крик души, а стратегический ход.
Телефон задрожал снова почти мгновенно. Новое сообщение от того же номера: «Хорошо. Буду ждать».
Она выключила звук и поставила телефон на зарядку. Сердце все еще бешено колотилось, но в голове уже выстраивался план. Пункт первый: завтра же найти хорошего семейного юриста. Пункт второй: продумать, что и где говорить. Пункт третий: ни на секунду не забывать, кто стоит перед ней. Не бывший муж, не отец ее ребенка. А человек, который когда-то назвал ее молью и ушел, не оглянувшись.
Она подошла к двери в прихожую, за которой висело зеркало. Открыла ее. Включила свет. Подошла вплотную к своему отражению. Вгляделась в глаза той женщины, что смотрела на нее из глубины стекла. Там не было страха. Там была холодная, собранная решимость. И легкая, едва уловимая тень жалости. Но не к себе. К тому мужчине, который, видимо, так и не понял, что та моль, которую он оставил, за два года превратилась в сталь.
Консультация с юристом, женщиной лет пятидесяти с проницательным взглядом и стильным строгим костюмом, заняла полтора часа. Алиса вышла из офиса с папкой распечаток и четким пониманием своих прав и рисков. Основное: если Игорь не лишен родительских прав (а для этого нужны веские основания, которые у нее пока были лишь моральные), он имеет право на общение с сыном. Но порядок этого общения можно установить через суд, особенно если есть опасения за психологическое состояние ребенка. И самое главное — сейчас, до официального развода, он теоретически может претендовать на часть имущества, нажитого в браке. Но юрист, взглянув на справки о выплатах по его же кредиту, на документы о перечислении Алисой денег на общие нужды, лишь усмехнулась: «Судья с такими «добытчиками» обычно не церемонится. Но будьте готовы к шантажу. Запишите разговор на диктофон. С вашего телефона и с вашим участием — это законно».
Местом встречи Алиса выбрала нейтральное, публичное, но не шумное — кафе в бизнес-центре в час дня, когда там было мало посетителей. Она приехала на десять минут раньше, заняла столик у стены, откуда был виден вход. Надела наушники, запустила на телефоне диктофон и положила аппарат в сумку так, чтобы микрофон ничего не заглушал. Руки были ледяными, но внутри царил тот самый холодный бетон, который она выстраивала два года.
Он вошел ровно в назначенное время. Алиса увидела его раньше, чем он ее. Он искал глазами по залу, и его взгляд скользнул по ней, не узнав, прошел дальше, а потом вернулся. На лице отразилось удивление, смешанное с растерянностью.
Игорь постарел. Не на два года, а, казалось, на все пять. Лицо обрюзгло, под глазами залегли глубокие синие тени. Дорогая когда-то кожаная куртка была потерта на рукавах, волосы хоть и аккуратно подстрижены, но безжизненно лежали на голове. Он неуверенно подошел к столику.
— Алёна… — начал он, пытаясь улыбнуться старой, обаятельной улыбкой, которая когда-то сводила ее с ума. Теперь это выглядело жалко.
— Здравствуй, Игорь, — голос Алисы прозвучал ровно, без дрожи. — Садись.
Он шумно отодвинул стул, сел, положил руки на стол, потом убрал их под стол. Взгляд его метался, цепляясь за ее лицо, за новую стрижку, за темное платье, за ее спокойные, сложенные на коленях руки.
— Я… я рад тебя видеть. Ты… хорошо выглядишь.
— Спасибо. Ты хотел встретиться. Я выслушиваю.
Он сглотнул, явно ожидая истерики, упреков, слез. Эта ледяная вежливость выбивала его из колеи.
— Я… Да. Я много думал. Все эти два года. Я совершил чудовищную ошибку. Я ослеп, поверил в какую-то сказку. Она… та… оказалась полной стервой. Выжимала из меня все соки и свалила, как только дела пошли хуже. — Он говорил быстро, сбивчиво, словно заученную речь. — Я понял, что потерял. Потерял тебя. Потерял семью. Максима…
При имени сына Алиса чуть не дрогнула. Но лишь чуть.
— Я глубоко раскаиваюсь, — он попытался посмотреть ей в глаза, но она не отвечала на этот взгляд, глядя куда-то в пространство за его плечом. — Я готов на все, чтобы загладить вину. Вернуть все как было. Нет, даже лучше! Я буду другим. Я буду ценить тебя. Мы начнем с чистого листа.
Он замолчал, ожидая ответа. Официантка принесла воду, которую Алиса заказала заранее. Она медленно отпила глоток, поставила стакан на салфетку.
— Я тебя простила, Игорь, — сказала она тихо.
На его лице вспыхнула надежда, смешанная с торжеством. Он даже подался вперед.
— Но не как мужу, — продолжила Алиса тем же ровным, бесстрастным тоном. — И не как любимому человеку. Ты для меня в этом качестве больше не существуешь. Я простила тебя как постороннего, который когда-то причинил мне боль. Чтобы самой не носить это в себе.
Торжество на его лице погасло, сменившись недоумением, а потом злостью.
— Что… что ты имеешь в виду? Я же говорю, я все осознал! Я вернусь, будем жить! Я твой муж!
— Мы не живем вместе два года. Фактически наш брак распался. Я подам на развод, — она произнесла это так же спокойно, как если бы сообщала о погоде.
Он откинулся на спинку стула, будто получил пощечину. Его глаза потемнели.
— Развод? Ты с ума сошла? Из-за одной моей ошибки? У нас ребенок!
— Именно поэтому мы должны все оформить юридически правильно. Чтобы у Максима была стабильность и понятные правила.
— Какие еще правила? Я его отец! Я буду с ним видеться когда захочу и где захочу! — его голос начал набирать громкость, в нем проступили старые, знакомые нотки раздражения.
— Нет, — Алиса покачала головой. — Ты будешь видеться с ним по установленному графику. В присутствии меня или доверенного лица. На нейтральной территории. Пока он не подрастет и сам не захочет иначе. Его психологическое состояние после твоего ухода было тяжелым, он заикался. Я не позволю снова ввергнуть его в стресс.
Игорь ударил ладонью по столу. Стаканы звякнули.
— Ты мне не позволишь?! Это мой сын! Ты слышишь? Мой! Я что, по твоему разрешению теперь должен встречаться с собственным ребенком? Ты совсем оборзела за эти два года!
Алиса не отстранилась. Она лишь приподняла бровь, словно наблюдала за невоспитанной собакой.
— Видишь ли, Игорь, быть отцом — это не только биология. Это ответственность. Которую ты добровольно сложил с себя два года назад. Теперь условия диктует тот, кто эту ответственность на себе нес. Это я. Если ты хочешь общаться с сыном, придется играть по моим правилам. Иначе — только через суд. И поверь, с моими справками от невролога и показаниями о том, как ты ушел, суд мое решение утвердит.
Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Взгляд его стал жестким, оценивающим.
— Так… Понятно. Мать права. Ты действительно стала железной стервой. Всё, деньги зарабатываешь? Квартиру нашу прибрала к рукам? И, я слышал, любовника завела? Ну да, теперь ты королева, можешь диктовать условия.
— Квартира куплена в браке, — игнорируя его выпад, методично продолжала Алиса. — Но первоначальный взнос — это деньги от продажи моей комнаты, что подтверждается документами. Твои долги я почти выплатила. Так что претендовать ты можешь разве что на половину нажитого за эти два года, что я работала. Но, думаю, твои долги и мои траты на содержание ребенка с лихвой это покроют. Юрист мне все объяснила.
Она произнесла это последнее слово с легким ударением, давая понять, что играет не на его поле и не его правилами.
Игорь побледнел. Он понял, что его расчет на слезы, на вину, на ее старую мягкотелость провалился. Перед ним сидел стратег, готовый к войне. И это его бесило больше всего.
— Ты все продумала, да? — прошипел он. — Подстроила все. Ждала этого момента, чтобы отомстить?
— Нет, — Алиса впервые посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде не было ни злобы, ни мести. Только усталая, леденящая пустота. — Я просто жила. Без тебя. И оказалось, что так даже лучше. Я не хочу тебя назад, Игорь. Никаких чувств. Только деловой вопрос о сыне. И о разводе. Решай, готов ли ты к конструктивному диалогу на этих условиях. Если нет — мой адвокат свяжется с твоим, когда я подам документы в суд.
Она сделала движение, чтобы встать.
— Подожди! — он почти выкрикнул. В его голосе, сквозь злость, пробилась отчаянная нотка. — Ты не можешь просто так… Ладно. Хорошо. График. Давай обсудим график.
— Не сейчас и не здесь, — Алиса встала, взяла сумку. — Я пришлю тебе проект соглашения по электронной почте. Ты его изучишь. И потом мы обсудим. Только в присутствии моего юриста. Мой номер не менялся. Пиши. Но имей в виду, любая агрессия, любые попытки давить через моих родственников или угрожать — и общение будет происходить только через суд и, возможно, только в присутствии пристава. До свидания, Игорь.
Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Спина была прямой, шаг — уверенным. Она чувствовала его взгляд, полный бессильной ярости и растерянности, впившийся ей в спину.
Только выйдя на улицу и отойдя на несколько десятков метров, она прислонилась к холодной стене здания, дрожа всем телом. Она вытащила телефон, остановила запись. Адреналин отступал, оставляя после себя опустошение и странную, горькую жалость. Не к нему. К той молодой, глупой Алене, которая когда-то любила этого человека и верила каждому его слову.
Она глубоко вдохнула холодный воздух, выдохнула пар. Первый бой был выигран. Но война, она знала, только начинается. Он не сдастся так просто. Особенно теперь, когда увидел, во что превратилась его «моль».
Тишина после встречи длилась три дня. Алиса успела отправить Игорю проект соглашения, составленный юристом, и погрузилась в работу над новым заказом — редизайн сайта для небольшой юридической фирмы. Ирония не ускользнула от нее. Она старалась не думать, но по ночам просыпалась от собственного напряжения, прислушиваясь к тишине, ожидая звонка или взрыва. Он пришел с той стороны, откуда его ждали.
В четвертый день, когда Максим уже был в «мини-саду» у Маши, а Алиса склонилась над графическим планшетом, в дверь постучали. Нет, не постучали — забили. Громко, властно, без перерыва.
Алиса вздрогнула, сердце ушло в пятки. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стояла Валентина Петровна. Лицо было багровым, глаза горели. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, — Марина, с привычным выражением вечного недовольства.
Алиса отступила от двери, сделала глубокий вдох. Она знала, что не открыть — не вариант. Они будут долбить, кричать, привлекут соседей. Нужно было встречать удар лицом к лицу. Она проверила, что телефон в кармане джинсов, и запустила диктофон. Потом медленно повернула ключ, открыла дверь, но не отступила, оставшись в проеме.
— Ну, наконец-то! — рявкнула свекровь, пытаясь сразу пройти внутрь. Алиса не сдвинулась с места.
—Валентина Петровна, Марина. Я не ждала гостей.
—А мы и не гости! — свекровь повысила голос, чтобы слышали, наверное, на весь подъезд. — Мы пришли за правдой! Ты моего сына в обиду не дам! Он тут два дня как червь извивается, ты его, бедного, в какие-то рамки загнала! Бумажки свои! А он квартиру эту зарабатывал, кровью потом! А ты теперь царица, развод хочешь! Да я тебе…
— Мама, успокойся, — фальшиво-умиротворяюще сказала Марина, но в ее глазах читалось злорадство.
—Молчи! — огрызнулась на дочь Валентина Петровна и снова набросилась на Алису. — Ты что, думаешь, мы тебе позволим так с Игорем обращаться? Он отец твоего ребенка! Он имеет право на все!
— На все — это на что конкретно? — спокойно спросила Алиса. Ее тихий голос прозвучал контрастом после истеричного крика.
—На жизнь в своей квартире! На воспитание сына! На уважение! Он ошибся, с кем не бывает? Мужик он настоящий, темпераментный!
— Его «темперамент» выразился в том, что он бросил нас на два года без средств к существованию, оставив долги, — голос Алисы оставался ровным, как стена. — Его право на воспитание он сам аннулировал. Теперь это право нужно заслужить. И оно будет ограниченным, под контролем. Что касается квартиры… половина ее, теоретически, действительно может принадлежать ему. Но и половина его долгов — мне. И мои затраты на содержание общего ребенка за эти два года — тоже. Давайте все посчитаем. У меня есть юрист. Готова к диалогу.
— Какой еще диалог?! — взвизгнула Валентина Петровна. Ее пальцы сцепились в судорожные кулаки. — Ты с жиру бесишься! Без моего сына ты бы тут сгнила! Он тебя из грязи в князи вытащил!
Алиса смотрела на нее, и в этот момент в ней что-то окончательно окаменело.
— Он вытащил меня из грязи? — переспросила она так тихо, что свекрови пришлось прислушаться. — Это он? Он, который завалил свой бизнес, заложив наше общее имущество? Он, чьи кредиты я отдавала, пока он «гулял»? Это он вытащил? Интересная версия.
— Врёшь все! Он тебе все обеспечивал! А ты… ты его не ценила! Не удержала! Он к сильной пошел, а ты… ты что? Моль перелетная!
Старое, почти забытое оскорбление, прозвучавшее из ее уст, ударило с новой силой. Но не больно. Как щелчок по броне.
— Валентина Петровна, я попрошу вас не повышать голос в моем доме. И не оскорблять меня. Высказались? Теперь можете идти. Все вопросы — через юристов.
— Ах, через юристов! — вклинилась Марина, выдвигаясь вперед. — Мы и сами не лыком шиты! У нас в семье тоже юристы есть! Дядя Слава! Он все про эти ваши махинации знает! Он говорит, что ты вообще квартиру незаконно удерживаешь, лишаешь отца прав! Это уголовно наказуемо!
Алиса почувствовала, как по спине пробежал холодок. Угрозы юридического характера были опаснее истерик.
— Пусть дядя Слава готовит документы в суд, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мои адвокаты его ждут. А пока — всё. Разговор окончен.
Она начала закрывать дверь. Но Валентина Петровна уперлась в нее ладонью.
— Ты слушай сюда, стерва! — ее голос стал шепотом, но от этого еще более ядовитым. — Игорь-то тебя никогда по-настоящему не любил. Женился-то он по залету! Так что не зазнавайся! Без него ты — ноль! Ноль!
Алиса замерла. Эти слова, произнесенные с такой ненавистью, не стали для нее откровением. Смутные догадки были и раньше. Но услышать это вслух… Она посмотрела в побелевшее от злобы лицо свекрови.
— Спасибо за откровенность, — ледяным тоном произнесла она. — Теперь всё окончательно ясно. Прощайте.
Она с силой, но без резкости, закрыла дверь, повернула ключ. Снаружи послышались крики, удары в дверь. Потом все стихло. Видимо, ушли.
Алиса прислонилась к двери спиной и медленно сползла на пол. Она сидела так несколько минут, слушая, как бешено стучит ее сердце. Потом достала телефон, остановила запись. У нее было теперь неоспоримое доказательство оскорблений и угроз. И признание в том, что брак изначально был фиктивным для свекрови и, возможно, для Игоря. Это могло пригодиться в суде по лишению родительских прав, если дойдет до крайности.
Она отправила запись своему юристу с кратким пояснением. Через пятнадцать минут пришел ответ: «Отлично. Сохраняйте. Любые угрозы «дяди Славы» — впустую. По документам вы чисты. Но будьте готовы, они могут попробовать действовать через органы опеки с заявлениями о том, что вы плохая мать, ограничиваете общение. Начинайте собирать все справки о здоровье ребенка, о ваших доходах, характеристики. Создаем досье».
Алиса поднялась с пола. Дрожь в коленях прошла. Страх сменился холодной, расчетливой решимостью. Они объявили тотальную войну. Хорошо. Значит, она будет воевать. Не истериками, не скандалами в подъезде. Документами. Фактами. Юридически безупречными действиями.
Она подошла к шкафу, достала большую картонную папку. На ней было написано «МАКСИМ». Туда она начала складывать все: результаты осмотров у невролога, справки из сада, который они так и не получили, но были в листе ожидания, распечатки переводов денег няням, чеки на развивающие игрушки, книги. Папка «ФИНАНСЫ»: квитанции об оплате кредита, коммуналки, чеки из магазинов. Папка «РАБОТА»: договоры, выписки с расчетного счета, благодарственные письма от заказчиков.
Она создавала свой щит. Слой за слоем. Каждый документ был кирпичиком в стене, которую она возводила вокруг себя и сына.
Вечером, укладывая Максима, она долго сидела на краю его кровати, гладила его по волосам.
— Мама, ты грустная?
—Нет, солнышко. Просто думаю, как сильно я тебя люблю. И как я всегда буду тебя защищать. Никто не сможет тебя обидеть. Никто.
Мальчик что-то почувствовал, обнял ее за шею и прошептал:
—И я тебя, мама.
В эту ночь Алиса почти не спала. Она прислушивалась к каждому шороху в подъезде, ожидая нового нападка. Но было тихо. Затишье перед бурей. Они перегруппировывались. Значит, и ей нужно было готовиться к следующему, более изощренному удару. Она была почти уверена, что следующим шагом будет попытка втянуть в эту войну ее мать. Или прийти всем скопом, используя ребенка как рычаг давления.
Она смотрела в потолок, и в темноте ее лицо было похоже на маску из того самого гранита — твердую, непроницаемую, готовую принять на себя любой удар.
Прогноз Алисы оказался верным. Через четыре дня, в воскресенье, когда она с Максимом лепила из пластилина динозавров, в дверь позвонили. Звонок был настойчивым, но не агрессивным. Алиса подошла к глазку. На площадке стояла ее мать, Людмила, с растерянным и виноватым лицом. Рядом — никто. Алиса, насторожившись, открыла.
— Мама? Что-то случилось?
—Аллочка, пусти, пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить. Серьезно.
Людмила вошла, нервно переступая с ноги на ногу. Максим, обрадовавшись бабушке, побежал к ней. Та машинально погладила его по голове, но взгляд ее был прикован к дочери.
— Бабуля, смотри, тираннозавр!
—Красивый, внучек, красивый… Алла, можно на кухню?
Алиса кивнула, предчувствуя недоброе. Они прошли на кухню, закрыли дверь.
— Мама, что такое? Ты вся на иголках.
—Алла… Мне звонила Валентина. Долго звонила. И Игорь звонил. Они… они просят собраться всем. Семейно. Обсудить все мирно. Чтобы не доводить до суда, это же позор. Они здесь, внизу, в машине. Игорь, его мать и сестра. Они просят пустить их. Поговорить по-хорошему.
Алису будто обдали кипятком, а потом тут же окунули в ледяную воду. Предательство. Чистейшей воды предательство.
— Ты привела их сюда? К моему дому? Зная, что происходит? — ее голос был тихим и опасным.
— Нет! Я не приводила! Они сами приехали, позвонили мне, я уж тут рядом была… Они умоляют. Говорят, ошибки поняли, хотят извиниться. Аллочка, может, правда, стоит выслушать? Миром всегда лучше. А то суды, опека… Зачем тебе это? Максиму спокойствие нужно.
В этот момент в квартире раздался громкий, настойчивый звонок в дверь. Не дождавшись ответа, кто-то начал звонить снова, непрерывно. Максим испуганно ахнул в гостиной.
— Они… наверное, это они, — прошептала Людмила, не встречаясь с дочерью взглядом.
Ярость, чистая и слепая, поднялась в Алисе из самого нутра. Но длилось это лишь секунду. Потом накатила та самая ледяная ясность. Они решили взять измором, наглостью, используя ее мать как таран. Чтобы застать врасплох, чтобы зайти в дом, где находится ребенок, и устроить спектакль. Полагая, что наедине с сыном она дрогнет, уступит, расплачется.
Она посмотрела на мать. Прямо и жестко.
—Хорошо, мама. Раз уж ты так хотела семейного совета, он будет. Но только ты потом не пожалей.
Алиса вышла из кухни, подошла к Максиму, который съежился у дивана.
—Солнышко, иди в свою комнату, пожалуйста. Закрой дверь. Включи мультик погромче. К нам пришли неприятные гости, мама сейчас с ними разберется.
— Мама, я боюсь…
—Я знаю. Но я с тобой. Я всегда с тобой. Никто тебя не тронет. Обещаю. Иди.
Мальчик, кивая, побежал в комнату и захлопнул дверь. Алиса подошла к входной двери. Звонок не умолкал. Она распахнула дверь.
На пороге стояли Игорь, Валентина Петровна и Марина. Все в пальто, с серьезными, почти траурными лицами. Игорь пытался выглядеть смиренным, но в его глазах читался торжествующий огонек: мы прорвались.
— Проходите, — без эмоций сказала Алиса, отступая.
Троица ввалилась в прихожую, снимая обувь. Валентина Петровна сразу повела носом, окидывая взглядом квартиру, как будто проверяя, не растащила ли Алиса семейное добро. Они прошли в гостиную, где уже стояла бледная Людмила.
— Ну вот, — начала свекровь пафосным тоном, будто открывая собрание. — Собрались, слава Богу, по-семейному. Без криков, без скандалов. Алла, Игорь, давайте обсудим все как цивилизованные люди.
Алиса не села. Она осталась стоять у порога гостиной, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.
— Я слушаю, — произнесла она.
Игорь кашлянул.
—Алёна… мама права. Мы устали от вражды. Я готов на твоих условиях. График, все что угодно. Давай просто… прекратим эту войну. Вернем все как было. Я буду приходить к Максиму, помогать. А ты… ты подумай насчет развода. Не спеши. Давай попробуем еще раз. Ради сына.
— Ради сына, — как эхо, повторила Людмила, кивая.
— Именно ради сына я и не верну всё «как было», — парировала Алиса. — Потому что «как было» — это унижения, долги и его уход к другой. Максим этого не заслуживает.
— Да как ты смеешь! — не выдержала Валентина Петровна, сбрасывая маску примирительницы. — Он перед тобой на колени готов встать! А ты! Ты даже сесть с нами не хочешь! Ты кого из себя возомнила?
— Я возомнила себя человеком, который имеет право на уважение, — ровным голосом ответила Алиса. — Человеком, который два года один тянул на себе вашего сына, его кредиты и его ребенка. И теперь я диктую условия. И они не подлежат обсуждению в таком составе. Юрист составит соглашение, вы его подпишете. Или суд.
В комнате повисла тягостная пауза. Марина, до сих пор молчавшая, язвительно произнесла:
—Какая уверенная. Деньги, видно, хорошо пошли. И любовник, говорят, солидный появился. Быстро ты, Алла, утешилась.
Людмила испуганно всплеснула руками:
—Марина, что ты!
—А что? Правда глаза колет? — Марина усмехнулась. — Может, он ей и на развод-то нашептывает, чтобы квартиру поделить побыстрее?
Алиса почувствовала, как по щекам разливается жар. Это был переломный момент. Они перешли все границы. Она медленно вытащила из кармана телефон, положила его на тумбу в прихожей, нажала кнопку записи крупно видимым жестом. Пусть видят.
— Хватит, — сказала она, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала сталь. — Хватит лжи, хватит этих жалких спектаклей. Вы пришли сюда не мириться. Вы пришли запугать. Взять измором. Использовать мою мать и моего сына как заложников. Но я не та, кем была.
Она сделала шаг вперед, и все невольно отпрянули.
— Ты, мама, — она посмотрела на Людмилу, и та сжалась, — предала меня сегодня. Ради спокойной жизни, ради того, чтобы не быть «матерью разведенки», ты привела этих людей в мой дом, к моему ребенку. Ты знала, что будет сцена, и все равно повела их сюда. Чтобы уговорить меня, надавить на меня. Это предательство. И я его тебе не прощу. Никогда.
Людмила ахнула, и из ее глаз брызнули слезы.
—Да как ты можешь! Я же для твоего же блага!
— Мое благо — это чтобы меня оставили в покое! — голос Алиса сорвался на крик, но тут же взяла себя в руки, продолжая тише, но оттого еще страшнее. — А вы, — она перевела взгляд на троицу, — вы просто наглые, бессовестные люди. Вы думаете только о себе. О своем сыночке, которого надо пристроить обратно в натопленную квартиру. О своих амбициях. Вы никогда не уважали ни меня, ни моего ребенка. Для вас он был лишь инструментом, чтобы привязать меня, а потом — чтобы давить на меня.
— Это ложь! — завопила Валентина Петровна. — Я его люблю! Он мой внук!
— Любите? — Алиса холодно усмехнулась. — Тогда почему два года не интересовались? Почему, когда я пыталась наладить жизнь, вы только мешали, оскорбляли, требовали вернуть ваше добро? И, кстати, о любви…
Она подошла к тумбе, взяла телефон, нашла запись. Нажала кнопку воспроизведения. Из динамика полился сдавленный, шипящий голос Валентины Петровны: «...Игорь-то тебя никогда по-настоящему не любил. Женился-то он по залету! Так что не зазнавайся! Без него ты — ноль! Ноль!»
В гостиной воцарилась мертвая тишина. Валентина Петровна побелела, будто ее хлопнули по лицу. Игорь смотрел на мать с ужасом и злобой. Марина отпрянула к стене.
— Вот она, ваша «любовь» и «семейные ценности», — тихо сказала Алиса, выключая запись. — Оскорбления, унижения, признание того, что ваш сын женился по расчету. И вы еще смеететь приходить сюда и что-то требовать?
Она обвела взглядом всех, и ее взгляд был подобен скальпелю.
— Слушайте и запоминайте раз и навсегда. Я подаю на развод. Заявление уже написано. Общение Игоря с Максимом будет только по графику, который утвердит суд, с учетом заключения детского психолога. Любые попытки давления, звонки, визиты, клевета в соцсетях — и вы не увидите Максима вообще. Я подам на лишение родительских прав по статье «уклонение от обязанностей» и «вредное влияние». У меня есть все доказательства: долги, которые я платила, ваши оскорбления на записи, показания свидетелей. Вы проиграли. Еще до начала игры.
Она подошла к входной двери и распахнула ее настежь.
— А теперь — убирайтесь из моего дома. Все. И, мама, тебя это тоже касается. Пока ты не поймешь, на чьей ты стороне на самом деле, тебе здесь не рады.
Людмила, рыдая, схватила сумочку и выбежала первой, не глядя ни на кого. Валентина Петровна, задыхаясь от бессильной ярости, что-то бормотала, но Марина, испуганная и подавленная, потянула ее за рукав к выходу. Игорь стоял посередине комнаты, сжав кулаки. Он смотрел на Алису, и в его глазах была дикая смесь ненависти, удивления и какого-то животного страха. Он боялся ее. Боялся этой холодной, неумолимой силы, в которую она превратилась.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, проходя мимо.
—Я уже пожалела. О том, что потратила на тебя лучшие годы жизни. Теперь — вон.
Он вышел. Алиса захлопнула дверь, повернула ключ, щелкнула задвижкой. Потом медленно, очень медленно сползла по двери на пол. Вся дрожала, как в лихорадке. Из комнаты Максима доносились звуки мультика. Он был в безопасности. Это было главное.
Через силу она поднялась, подошла к двери его комнаты, приоткрыла. Мальчик сидел, обняв колени, и смотрел не на экран, а на дверь. Увидев ее, он сорвался с места и прижался к ней, пряча лицо в ее животе.
— Всё, солнышко. Всё кончилось. Они ушли. Больше не придут.
Она гладила его по голове, а сама смотрела в зеркало в прихожей. В нем отражалась бледная женщина с темными кругами под глазами, но с прямым, несгибаемым хребтом. И больше не было в этом отражении ни тени моли. Была воительница, выигравшая свою самую тяжелую битву. Не криком, не истерикой, а холодной правдой и несгибаемой волей.
Война не была окончена. Но перелом наступил. Она это знала. Они отступили. И теперь боялись ее. И это был единственный язык, который они наконец-то поняли.
Глава 8: Тишина после бури
Прошло полгода. В квартире пахло свежесваренным кофе и воскресной ленью. Алиса сидела за столом, разбирая папку с надписью «СУД». Большая часть документов теперь была не нужна. Процесс, хоть и нервный, прошел удивительно быстро и гладко.
Судья, женщина лет пятидесяти с умным, усталым лицом, выслушала обе стороны. Игорь, под давлением своего дяди-юриста, пытался изображать раскаявшегося отца, но путался в показаниях, не мог внятно ответить на вопросы о размере алиментов, которые он не платил все два года, о своем нынешнем доходе. Адвокат Алисы, та самая стильная женщина, методично, без эмоций, выкладывала документы: распечатки звонков с угрозами от родственников, аудиозапись со словами свекрови, справки от невролога о заикании у ребенка в период после ухода отца, чеки о выплате кредитов, взятых Игорем.
Когда судья попросила пояснить, почему истица настаивает на ограниченном, контролируемом общении, Алиса, спокойно и четко, сказала лишь одно: «Я, как мать, обязана обеспечить сыну психологическую безопасность. Его отец два года демонстрировал полное равнодушие к его существованию, а теперь, когда я наладила жизнь, появился с претензиями, подкрепленными агрессией его семьи. Я не могу рисковать душевным здоровьем ребенка. Я прошу установить порядок, который позволит отцу и сыну восстановить связь, но под присмотром, чтобы исключить давление и манипуляции».
Решение суда было компромиссным, но победным для Алисы. Развод был оформлен. Игорю предоставлялось право видеться с Максимом два раза в месяц по четыре часа — в субботу, в присутствии Алисы, в общественном месте (детском центре или кафе). Первые три встречи должны были пройти с обязательным участием детского психолога, которого оплачивала Алиса. Любые попытки нарушить этот порядок, любые оскорбления или давление со стороны Игоря или его родни могли стать основанием для дальнейшего ограничения. По имуществу: квартиру признали совместно нажитым имуществом, но с учетом того, что первоначальный взнос был сделан за счет средств Алисы, а также с учетом выплаченных ею долгов Игоря, суд обязал его выплатить ей солидную денежную компенсацию за ее долю. У него таких денег не было, поэтому по факту это означало, что он добровольно отказывался от претензий на жилье в обмен на списание требований Алисы. Что он, скрепя сердце, и сделал.
Валентина Петровна, осмелев после суда, подала отдельный иск о «праве на общение с внуком». Судья, просмотрев материалы основного дела, включая ту самую аудиозапись, отказала в иске в течение двадцати минут, посоветовав бабушке «пересмотреть свое поведение и наладить конструктивные отношения с матерью ребенка». После этого звонки и визиты прекратились. Словно их отрезало.
Людмила звонила несколько раз, пытаясь оправдаться. Алиса слушала молча, а потом сказала: «Мама, мне нужно время. Ты выбрала их сторону в самый трудный момент. Это больно. Когда я смогу это переварить — я позвоню сама». С тех пор они не общались. Это было, пожалуй, самым тяжелым последствием всей истории. Но Алиса понимала — некоторые раны нужно зашивать только на расстоянии, иначе они воспалятся.
Денис… Денис оказался тем редким человеком, который не лез с вопросами и советами, а просто был рядом. Он не стал «новым мужем» и даже официальным «бойфрендом». Он стал надежным другом, поддержкой, тихой гаванью, где можно было отдохнуть от всей этой бури. Они так и не поехали на море тем летом — помешали суды и нервное истощение. Но они много гуляли втроем с Максимом, ходили в кино, и мальчик постепенно начал ему доверять. Однажды, уже осенью, Максим, держа Дениса за руку, спросил: «А ты будешь с нами всегда?» Денис, не глядя на Алису, ответил: «Буду столько, сколько вы сами захотите». И это было честно. Никаких гарантий, только искренность здесь и сейчас. Алисе этого было достаточно.
В этот воскресный вечер Денис был у себя — у него были свои дела. Максим, нагулявшись за день, уснул, уютно свернувшись калачиком под одеялом с машинками. Алиса убрала документы в шкаф, выпила чашку остывшего кофе и подошла к окну.
За стеклом темнело. Зажигались огни окон в домах напротив, мигали фары машин. Город жил своей жизнью, огромной и равнодушной. Но она больше не чувствовала себя его крошечной, затерянной частью. Она была своим собственным миром, целой и самодостаточной вселенной, центром которой был спящий в соседней комнате ребенок.
Она обернулась, взгляд ее упал на прихожую. На то самое зеркало. Она подошла к нему, включила свет. Вгляделась в свое отражение. Да, следы усталости никуда не делись. Даже появились первые, едва заметные морщинки у глаз. Волосы отросли, и она собрала их в низкий хвост. Взгляд… Взгляд был спокойным. Не пустым, как тогда, два года назад. И не ожесточенным, как полгода назад. Просто спокойным. Умиротворенным. В нем читалась тяжело доставшаяся мудрость и тихая уверенность в том, что она справится с чем угодно.
Она вспомнила те слова, тот ядовитый шепот: «Выглядишь как моль, скучная и безнадёжная». Тогда это ее уничтожило. Теперь же эти слова казались жалким лепетом слабого человека, который пытался принизить ее, чтобы возвыситься самому.
Она не стала молью. Она прошла сквозь огонь унижений, лед одиночества, давление чужой воли и вышла из этого не пеплом, а сталью. Не сломалась. Не согнулась. Выстояла.
На столе зазвонил телефон. Это была Ольга.
—Привет, железная леди! Что делаешь?
—Стою у зеркала. Смотрю.
—И что ты там видишь? — в голосе подруги звучала улыбка.
—Себя. Настоящую. Такую, какая есть. И мне… мне с этой женщиной по пути.
—Вот и отлично, — Ольга выдохнула. — Значит, все было не зря. Завтра кофе? Моя treat.
—Да, — улыбнулась Алиса. — С удовольствием.
Она положила трубку, выключила свет в прихожей и еще раз посмотрела в темное, таинственное стекло. В нем было лишь смутное отражение силуэта — сильного, прямого, цельного.
«И зеркало молчало, — подумала она, поворачиваясь к уютному свету комнаты. — Ему просто нечего было мне ответить».
Она прикрыла дверь в прихожую, оставив прошлое в прошлом, и пошла на кухню, чтобы налить себе еще чаю. Впереди был обычный вечер, завтрашний рабочий день, планы, жизнь. Ее жизнь. Выстраданная, заслуженная, настоящая. И в ней не было больше места для безнадежности. Только тишина после бури и тихая радость от того, что шторм остался позади, а корабль, пусть и потрепанный, не только уцелел, но и стал крепче, чем когда-либо.