Ревность — это яд. Он не убивает сразу. Сначала он просто окрашивает всё в грязно-зелёный цвет, искажает пропорции, наполняет рот вкусом металла и бессилия. А самое подлое в нём — это то, что он приходит без приглашения и не спрашивает, имеешь ли ты право на него. Особенно когда никаких прав у тебя действительно нет. Ты — всего лишь работодатель. Соавтор по проекту. Фиктивный муж. И наблюдатель за тем, как прошлое твоей «наёмной жены» заявляет на неё свои, куда более весомые, права.
Вика уехала в районный центр на встречу с Марком. «Просто поговорить», — сказала она утром, избегая моего взгляда. — «Нужно же понять, что он предлагает». Её логика была безупречной и невыносимой. Я остался на усадьбе с бригадой, но был бесполезен. Мозг отказывался концентрироваться на чертежах, руки дрожали. Я ловил себя на том, что каждые пять минут смотрю на дорогу. Жду, не появится ли её ржавая малолитражка. И одновременно боюсь её появления — потому что она может привезти решение, которое перечеркнёт всё.
Когда она вернулась, было уже вечером. Я сидел на крыльце, делая вид, что изучаю смету. Машина подъехала, и у меня ёкнуло сердце. Она вышла. Одна. Но не такой, какой уезжала. Она выглядела… другою. Не подавленной, нет. Собранной. Задумчивой. И одета она была не в рабочую одежду, а в то самое простое, но элегантное платье, в котором встречала моих друзей. Она специально переодевалась для встречи с ним.
— Ну что? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривал целый день.
— Он настаивает, — ответила она, проходя мимо меня в дом. — Предложение серьёзное. Галерея в Париже заинтересовалась моей старой серией. Резиденция в Ницце — это не просто студия, это полная поддержка, материалы, пиар.
— Звучит заманчиво, — выдавил я, следуя за ней.
— Звучит, — согласилась она, ставя чайник. Потом обернулась. — Но есть условие. Нужно быть там через месяц. И полностью посвятить себя подготовке к выставке. Никаких отвлекающих факторов.
Она посмотрела на меня. И в этом взгляде было всё: и сожаление, и вопрос, и какая-то отстранённость, будто она уже мысленно примеряла на себя жизнь в Ницце, а наша усадьба становилась для неё картинкой в прошлом.
— А «Белая Роща»? Наш проект? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Он сказал, что это детский сад по сравнению с тем, что меня ждёт, — тихо произнесла Вика. — Что я трачу талант на сентиментальные безделушки.
И тут во мне что-то сорвалось. Это было не просто раздражение. Это был ураган ярости, смешанной с болью и той самой, запретной, ревностью.
— «Он сказал»! — мои слова вырвались с силой. — А ты что, только его и слушаешь? Этот продажный пижон, который оценивает искусство по ценам на аукционах? Он понимает, что мы здесь делаем? Что ты здесь делаешь? Ты же сама говорила, что это место — про душу, про память! А он назвал это «безделушками»! И ты просто киваешь?
Я встал, не в силах усидеть. Комната вдруг стала тесной.
Вика смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Не со страхом. С изумлением.
— С чего ты взял, что я киваю? — спросила она холодно. — Я тебе передаю его слова. А ты сразу вскипаешь, как… как ревнивый муж.
Это слово — «ревнивый» — повисло в воздухе, как пощёчина. Оно обнажило всю суть моего взрыва. И сделало его в тысячу раз унизительнее.
— Я не ревную! — выпалил я, но это прозвучало жалко и лживо даже в моих ушах. — Я… я возмущён его наглостью! Он приехал и одним махом перечёркивает всё, чего мы добились!
— «Мы»? — она мягко, но точно, как скальпелем, повторила слово. — Наш контракт не предполагает «мы» в личном смысле, Леонид. Он предполагает деловое партнёрство сроком на один год. И если одна из сторон получает более выгодное предложение… то это просто бизнес. Разве не так?
Она била точно в цель, цитируя дух нашего соглашения, если не букву. Я стоял, чувствуя, как горит лицо. Ярость не уходила, она натыкалась на железобетонную стену правды. Она была права. Абсолютно права. У меня не было права ревновать. У меня не было права злиться на её выбор. У меня не было права требовать, чтобы она осталась. По контракту я имел право только на её присутствие на публичных мероприятиях и на актёрскую игру. Всё.
— Ты права, — сквозь зубы произнес я, отворачиваясь к окну. — Это просто бизнес. Забыл.
— Не ври, — тихо сказала она. — Ты не можешь так просто забыть. И я вижу, что происходит. Ты злишься не потому, что он покушается на твой проект. Ты злишься, потому что он покушается на… на что-то другое. На что-то, чего в нашем контракте нет и быть не может.
Она подошла ближе. Я чувствовал её присутствие за спиной, но не оборачивался.
— И это сводит тебя с ума, да? — её голос стал тише, почти шёпотом. — Потому что ты привык всё контролировать. Всё прописывать в договорах. А тут появляются чувства. Мои — растерянные. Твои — ревнивые и злые. И они не вписываются ни в один твой чертёж. Они — как тот плывун под фундаментом. Непредсказуемые, опасные и неуправляемые.
Я молчал. Что я мог сказать? Она описала всё с пугающей точностью. Моя ярость была яростью бессилия. Не перед Марком. Перед собственными чувствами, которые вышли из-под контроля и теперь грозили обрушить хрупкую конструкцию моей жизни. Я ревновал. Дико, иррационально. К её прошлому. К её улыбкам, которые, возможно, были адресованы ему сегодня. К тому, что он имеет право предлагать ей будущее, а я — нет. Потому что моё предложение было сделкой, а его — искушением вернуться к «настоящей» жизни.
— И что теперь? — наконец выдавил я, всё ещё глядя в темнеющее окно. — Ты уезжаешь в Ниццу делать «настоящее искусство»?
За моей спиной наступила долгая пауза.
— Я не знаю, — наконец сказала она, и в её голосе снова появилась неуверенность, уязвимость. — Если бы я знала, я бы не мучилась. Он предлагает всё, о чём я когда-то мечтала. А здесь… здесь есть что-то другое. Что-то незаконченное. Что-то… настоящее, но без гарантий и контрактов. И я не знаю, что выбрать. И твоя злость… она только усложняет всё.
Она повернулась и вышла из комнаты. Я остался один. Чайник на плите зашипел, выключаясь. Тишина давила на уши.
Ревность без прав. Это было точное определение. Я испытывал все муки собственника, не имея прав собственности. Все терзания влюблённого, не имея права на любовь. Контракт, который должен был защитить меня от хаоса чувств, стал клеткой, в которой эти чувства бились, причиняя боль.
В ту ночь я не сомкнул глаз. Я думал о том, что Вика права в главном: всё, что начало возникать между нами, было за гранью наших договорённостей. Это была территория без правил, без карт, без смет. Территория риска. И теперь на эту территорию вторгся конкурент с железобетонным предложением и отточенными манерами. А у меня в руках был только наш нелепый договор, горсть ржавых гвоздей и это странное, необъяснимое чувство, которое не имело названия, но жгло изнутри ярче любого пожара.
Я осознал страшную вещь: чтобы бороться за неё, мне пришлось бы сначала признать, что есть за что бороться. Признать, что наш брак перестал быть фикцией где-то на полпути между ночными расчётами и ужином в кафе. А это означало бы добровольно разрушить все защитные стены, которые я сам и возвёл. И я не знал, готов ли я к такому разрушению. Но и наблюдать, как она уезжает с Марком, я был готов ещё меньше.
Если вам откликнулась эта история — подпишитесь на канал "Сердце и Вопрос"! Ваша поддержка — как искра в ночи: она вдохновляет на новые главы, полные эмоций, сомнений, надежд и решений. Вместе мы ищем ответы — в её сердце и в своём.
❤️ Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/66fe4cc0303c8129ca464692