Жена
Наталья впервые изменила Генке в свои тридцать два. 15 лет назад, получается.
Не потому что он стал хуже, а потому что ей казалось, что всё в её жизни заранее известно. До минуты.
Как он приходит с работы, как чавкает щами, как снимает рубашку и кидает на стул, хотя она тысячу раз просила вешать.
Годы рутины. Материнство и работа. Сначала дети были маленькие, вечная стирка, уроки, сопли, ночные температуры. Потом школа, уроки. И всё это время она работает чуть ли не больше него.
Дом. Работа. Уроки. Готовка. Стирка. И так по кругу.
Она смотрела на него и чувствовала, что стала приложением к его быту и детским кружкам.
Тогда, в первый раз, это был просто коллега, командировка, два вечера в чужом городе. Бокал чаю и «само получилось».
Наталья потом месяц себя грызла, но под конец обнаружила, что ничего не изменилось. Дом стоит, все живы, Генка ничего не знает, зарплату приносит.
И она обрезала в голове ниточку между «люблю» и «верна». Оставила только первое, а второе выкинула как протертые трусы.
Потом было ещё. Не часто, не подряд, но словно проверка: «А если ещё раз — рухнет?»
Не рушилось. Она научилась посмеиваться с Люськой над «самцами» и аккуратно стирать переписки.
Геннадий верил, что жена у него правильная, домашняя. Гордо говорил на даче соседу за рюмочкой настоечки, когда разговор уже шел “за жизнь” да “за баб”:
— Моя — не такая, в клубы не шастает, как эти .... Дом, работа, семья. Всё как у людей, Петрович.
Если б Генка знал, что она и с Петровичем тоже… выпивала настоечки, пока он на своей этой ночной рыбалке…
Но Генка как будто жил в другой реальности.
Наталья каждый раз, слыша эти пьяные разговоры, чувствовала не стыд, а тягучее раздражение.
Хотелось тряхнуть его: «Открой глаза, я не только твоя кухонная посуда. Дай в морду этому Петровичу!». Но он не видел. И она перестала пытаться.
Прошли годы. Сергей и Антон выросли, один за другим уехали учиться. В квартире стало тихо.
Геннадий, как и прежде, вкалывал. Пахал на стройке, дорос до прораба. Гордился, что «сам себя сделал».
Носил ободранный телефон в десятилетнем кожанном чехле, носил одну и ту же куртку по пять сезонов. На себя жалел. На семью — не жалел никогда.
— Мне, Наташ, много не надо, — говорил он. — Лишь бы у вас всё было.
Она слушала и думала: «У нас всё есть». Но чего-то её всё-таки не хватало.
Люся тем временем развелась. Её муж нашёл «молодую дурочку» и ушёл, оставив ей детей, квартиру и ипотеку. Люся сделала выводы:
— Натаха, если хочешь жить нормально, не сиди на одном муже. Это как на одной работе до пенсии — и зарплата не растёт, и уважения ноль.
Они пили вино на кухне, когда Наталье было сорок два. Тогда Люся впервые сказала вслух то, что Наталья уже давно думала про себя:
— Мужики меняют жен, когда им скучно. А мы что, не люди?
Эта фраза прижилась у неё в голове, как сорная трава.
Ну и повеселилась же она на ближайшем корпоративе… От скуки. И с Ванькой из техотдела, и с Гришкой-экспедитором. Но это так, от скуки. Перспектив серьезных там нет, но для разнообразия - сойдет.
Максим
Максим появился, когда Наталье было сорок семь.
Он был ровесником её младшего - двадцать три года.
Смешной, дерзкий, с телефоном дороже их машины. Свой интернет-магазин, маркетплейсы, какие-то поставки, реклама, перевозки.
Познакомились в торговом центре. Наталья тогда подрабатывала администратором в магазине одежды.
Он пришёл ругаться — курьер перепутал заказ. Голос громкий, уверенный. Она вышла, улыбнулась профессионально, разрулила ситуацию.
— Ну всё, — сказала, — сейчас вам обмен оформим.
Максим сначала злился, но в итоге ещё и купил кучу шмоток, а на кассе вдруг переключился на флирт.
— Вы, кстати, гораздо лучше, чем те куклы у вас в зале, — сказал он негромко, облокотившись на стойку.
Она усмехнулась и приняла пас.
— Мне сорок семь, мальчик.
— Это вам кто сказал, паспорт? Паспорт врёт. Нагло врет!
Он взял у неё номер «по работе, вдруг ещё вопрос будет». Вечером написал: «Спасибо, спасли мой день. Должен кофе».
Она долго смотрела на экран. В голове мелькнуло: «Ты с ума сошла». А потом: «Я никому ничего не должна».
Ответила: «Кофе люблю. С тебя лавандовый раф на кокосовом».
И не забыть: "удалить". Привычное движение. Очередной мимопроходящий пассажир.
Через неделю они уже сидели в кафе. Он рассказывал про свой бизнес, про «стариков-директоров», которые ни в чём не шарят, про планы открываться в Грузии, и ещё где-то.
Она слушала, и внутри всё поднималось и опускалось, как лифт. Ей было приятно, что этот молодой, уверенный, смуглый парень смотрит на неё не как на тётку, а как на женщину.
Тогда она ещё не знала, что это не "очередной"... Они встречались дальше.
Закрутилось
Первый раз он поцеловал её у подъезда. Она хотела сказать «нет», отступить, но не стала. Губы нашли губы, тело откликнулось жаром.
После этого всё покатилось быстро. Сначала съёмная квартира «для встреч по работе» стала и её гнездышком, потом начисление «случайных» переводов: «Ты же сегодня за нас заплатила».
Он приносил ей дорогую косметику, бельё.
— Тебе идёт, — говорил он, вытаскивая её из привычных тёмных свитеров в платья по фигуре. — Ты почему на себе крест ставишь?
Она смотрела в зеркало и видела не сорок семь, а тридцать пять, не больше.
Гена в это время крутился на работе. Приходил поздно, уставший, дерганный. На работе все ездили на нем, а зарплату уже пару лет как заморозили.
— Ну что, — спрашивал, — как день?
— Да как всегда, — отвечала.
Унылый ужин и каждый по своему углу. Или муж в гараж, “ремонтировать машину”.
Максим ей писал: "Сегодня был огонь. Хочу ещё".
Вот же энергии… Ненасытный и легкий. Щедрый и спокойный.
Она жонглировала двумя мирами как мячиками. Днём — суп, стирка, работа. Вечером, когда Геннадий в очередной раз уходил «с мужиками в гараж» или на очередной футбол, у неё появлялось пару часов «для себя».
Сначала она осторожничала. Стыд сидел где-то глубоко, но каждый раз, когда она думала о нём, всплывал Генин фартук у плиты, его животик, его носки под диваном, его «моя старушка».
«Он сам виноват, — говорила себе Наталья. — Он видит во мне только удобство. А Макс видит во мне женщину».
С Люсей она делилась практически всем. Та слушала, открыв рот.
— Натаха, ты реально живёшь с парнем младше Антона?
— Да.
— И он знает, сколько тебе лет?
— Знает.
— И его не смущает, что ты мать двоих взрослых пацанов?
— Нет. Он говорит, что ему плевать.
Даже Люся качала головой.
— Ну ты даёшь. С одной стороны, ты сволочь редкая. С другой — богиня.
Наталья смеялась. Слово «сволочь» её не задевало. Она привыкла считать, что хорошими женщинами вытирают ноги.
Когда Сергей и Антон приезжали домой, Максим уходил в тень. Наталья выключала телефон, убирала бельё в дальний угол, стирала тщательнее.
Сыновья любили отца: Геннадий устраивал им подработку, помог купить машины. Он был отличным отцом.
С матерью они были сдержаны, но уважали.
В тот год, когда Наталья решилась на развод, всё было внешне спокойно. Сергей уже жил с девушкой. Антон подрабатывал у отца на стройке. Казалось бы — живи и радуйся.
Но однажды Максим сказал:
— В общем, я не хочу больше быть твоим тайным любовником. Или ты живёшь со мной, или…
Она почувствовала, как внутри всё холодеет и тут же разогревается, потом разгорается как угли от опахала.
— Макс, ты ребёнок, — попыталась пошутить.
— Я взрослее половины твоих знакомых мужиков, — отрезал он. — Я хочу семью, жить вместе. А не ждать, пока твой старик уснёт под телевизор.
«Старик» — про Гену. Это слово поразило её неожиданным ядром удовольствия.
Давай разведемся
Она пришла домой, посмотрела на мужа. Он сидел на кухне, чинил ручку шкафа. Весь в сосредоточении, с морщинкой между бровей и трехдневной щетиной, очки на лбу.
«Он хороший, — мысленно сказала себе Наталья. — Рабочий, надёжный. Но я так больше не могу».
Вечером она сказала:
— Гена, давай разведёмся.
Он поднял голову, не сразу понял. Не верил своим ушам. Подумал, что ослышался, что это шутка такая. Это было видно.
— Чего?
— Разведёмся. Я устала так жить.
— Как — так?
— Как соседи.
Он долго молчал, прочистил горло, потом хрипло спросил:
— У тебя… кто-то есть?
Она выглянула в окно, чтобы не смотреть ему в глаза.
— Да.
Он встал, отодвинул стул и приблизился к ней. Даже немного угрожающе.
— Кто?
— Это неважно.
— Важно.
Она подумала секунду и всё-таки сказала:
— Максим.
Он поморщился.
— Что ещё за..?
Пауза.
Она рассказала ему всё. Он как будто всё пропустил между ушей.
— Двадцать четыре, — взвыл он. — Ровесник Антона. Ты совсем умом тронулась, мать?!
Наталья пожала плечами.
— Любовь возраст не спрашивает.
На самом деле она не была уверена, что это именно любовь. Это она поняла лишь в тот момент. Но назад отступить было уже некуда.
Ей нравилось, как она себя чувствует рядом с Максом. Молодой, желанной, живой. Всё.
Геннадий схватился за голову.
— Двадцать шесть лет, Натаха. Двадцать шесть лет мы с тобой. Я с тобой… Мы всё… А ты…
В глазах его было попросту непонимание. Не истерика и не злость даже — провал.
Как будто у него из-под ног вытянули ковёр и он просто падает в бездну, зияющую пустоту, в которой не видно дна.
— Ты останешься с квартирой, — быстро заговорила она, — мне ничего не надо. Только ребят не настраивай.
Он посмотрел на неё так, что ей впервые стало чуть не по себе.
— Ребят? — горько усмехнулся Гена, — А ты смешная. Я никого настраивать не буду. Они же адекватные люди. Сами всё увидят и поймут.
Сыновья узнали через пару дней.
Сергей приехал, сел в гостиной, молча. Антон ходил по комнате, как зверь в клетке.
— Мам, — наконец сказал Сергей, — ты серьёзно?!
— Да.
— Ты уходишь к пацану нашего возраста?
— Он не пацан. Он мужчина.
Антон фыркнул:
— Мужчина… Мам, ты вообще мозгом двинулась?
У Геннадия в этот момент руки дрожали так, что он держался за подлокотники обеими руками, костяшки побелели, пальцы багровые.
— Я никому ничего не должна, — упрямо повторила Наталья. — Я имею право на счастье.
— На чьих костях? — тихо спросил Сергей.
Эта фраза попала прямо в печень, захотелось сложиться пополам. Но она лишь подняла подбородок.
— Через лет десять вы поймёте.
— Мы поймем, или ты?
В принципе, всё уже было кончено. Любые разговоры не имели никакого смысла.
Сыновья не кричали, не устраивали сцен. Просто в конце посмотрели на неё так, как раньше смотрели на пьяных дедов у подъезда и вонючих бомжей у магазина.
Этот взгляд говорил больше всяких слов.
И уехали.
Она собрала вещи, ушла к Максиму, в его новую двушку с панорамными окнами и сказочным видом на город.
Когда пришел срок, они с Геной развелись. Быстро, без споров.
После развода
Новый этап жизни выглядел снаружи красиво. Макс молодец, шустрый, деньги водятся. Новый ремонт, новая мебель, рестораны по выходным, путешествия.
— Ты наконец живёшь, как женщина, — говорила Люся, рассматривая фото из Сочи, где Наталья в платье по фигуре обнимает Максима.
Наталья чувствовала себя точь-в-точь как студентка. Это самое — по три раза за ночь, общие планы, мечты о совместном счастье. С ещё большем усердием три раза в неделю в зал, регулярно по косметологам.
С работы уволилась, не было нужды.
Она уверяла себя, что всё правильно. Что Гена найдёт себе бабу попроще, может быть, моложе. Сыновья остынут. В жизни такое бывает.
К Геннадию она почти не заходила. Пересекались случайно пару раз и однажды на дне рождении старшего.
Он похудел, стал седым, стал каким-то пустым. Говорил мало. На неё не смотрел. С детьми был нормальным, обычным отцом.
Когда она в первый раз увидела его с другой женщиной — их ровесницей, — её кольнуло.
Не ревность, нет. Скорее дискомфорт, и странное: «Он имеет право, что ли? Это я должна была уйти красиво, а он сидеть один».
Но он не сидел.
Зато сыновья почти перестали ей звонить. Сергей отвечал сухо. Антон вообще мог неделями быть «занят». На её попытки «просто поинтересоваться» они отвечали:
— Мы нормально. У нас всё хорошо.
И всё.
Первые три года с Максом были как американские горки.
То смех, то бизнес-идеи, то скандалы на ровном месте.
Он мог внезапно исчезнуть на два дня «по делам», потом приезжать с цветами и говорить, что «по-бизнесу запары».
Её это бесило, но она сжимала зубы. Она же сама когда-то так исчезала из Гениной жизни. Теперь ей, похоже, достался свой же сценарий, только в другой упаковке.
Она стала ревнивой. Ловила лайки молодых девочек в его профиле, подглядывала, кто пишет ночью. На неё-то он смотрел уже не с тем обожающим голодом, что в начале.
В конце своих сорока девяти она будто впервые увидела в зеркале чёткую складку возле рта. Потянулась к ней пальцем, как будто могла стереть. Сфотографировалась на фронталку и ужаснулась.
Максим обнял её сзади, глядя через плечо:
— Ты у меня всё равно самая.
— «Для своих лет», — хотела поддеть она.
— Не начинай, — устало сказал он. — Я же не за паспорт тебя люблю.
Но между делом начал намекать, что нужно бы «подкорректировать фигуру», «заняться спортом». А самое интересное, что она и не сбавляла темпы все эти годы.
Оплачивал ей салон, косметолога. Она ходила, мазалась, делала массажи, стараясь соответствовать его миру, где женщины всегда выглаженные и подтянутые.
Разговор
Так ещё пару лет. И потом - тот самый разговор.
Ей уже пятьдесят два. Они сидели на кухне. Максим листал телефон, она резала салат.
— Слушай, Наташ, — сказал он буднично, не поднимая глаз.
— Мм?
— Я думаю, нам надо пожить отдельно.
Сердце у неё ёкнуло. Поднялось к горлу и рухнуло вниз. Она предчувствовала этот разговор много недель, но всё равно было неожиданно.
— В смысле? Тебя что-то не устраивает, что ли?
— Да не… Просто… Я устал.
— От чего?
— От того, что ты всё время боишься постареть.
Она чуть не уронила нож.
— Женщина твоего возраста… — начал он и осёкся, видя её глаза.
— Договаривай, — холодно сказала Наталья.
— Женщина твоего возраста должна жить спокойно. С внуками, с дачей… А ты пытаешься жить мою жизнь. Я тут недавно понял, это… Как-то неправильно, что ли..
Внуки у неё и правда уже были. Одна, внучка, точней. Её она видела один раз.
Рассмеялась, но смех вышел злым.
— Мою жизнь ты имеешь в виду? Я из-за тебя ушла от мужа, детей потеряла по пути, внучку не знаю.
— Ты сама ушла, Наташ. Я тебя не тянул. Ты…
— Ты говорил, что строим семью.
— Тогда так казалось. Мне было двадцать четыре. Я честно старался.
Он впервые за много лет посмотрел на неё как на чужого человека. Без страсти, без тепла. Просто оценивающе.
— Понимаешь, ты… — он поискал слово, — ты классная. Правда. Умная, красивая… Для своего…
— Ну… — не дала договорить она.
Это «НУ» разрезало воздух.
— Продолжай, малыш.
— Но я хочу детей, Наташ. Своих. И… — он вдруг как будто скруглился, — и я не могу быть всё время «тем мальчиком, из-за которого ты всё бросила».
Она не плакала. Сначала. Просто стояла, слушала. Потом спросила:
— Есть кто?
— Есть.
Конечно, была. Ему двадцать восемь, нужна новая. Моложе, с талией, без морщин и с глазами, в которых он видел своё будущее, а не чужое прошлое.
— Я тебе найду квартиру, — говорил он, — помогу первое время, ты же знаешь, я не…
— Обойдусь, — перебила Наталья.
В этот момент она впервые по-настоящему почувствовала, каково это было Геннадию, когда она поставила его перед фактом.
Только Геннадий тогда предложил ей всё оставить, лишь бы она осталась. Она ещё подумала “Ну где твоя гордость…”
А она Максимку не стала просить. Гордость не позволяла.
Завтра она собрала вещи в два чемодана. Остальное — мебель, техника — все не важно. Он всё-таки помог отвезти её вещи в съёмную однушку на окраине.
Оставил пакет с продуктами на столе.
— Если что, звони, — сказал.
— Не буду.
— Не сердись. Ты же сама говорила, что любишь свободу.
— Всего хорошего.
Он побежал вниз как школьник, которого простили. Торопливо, но с облегчением. Такая у неё проскользнула ассоциация.
Одиночество
Когда за ним закрылась дверь, наступила тишина. Не уютная, домашняя, а пустая.
Стены чужие, мебель дешёвая, окно на парковку и тополя среди советских панелек. Влажно пахло пылью и чуть плесенью. Никому неизвестно, сколько одноразовых встреч было на этом проваленном диване…
Она сидела на диване и впервые за много лет позволила себе расплакаться. Не от жалости к себе даже, а от того, как нелепо это выглядело со стороны: женщина, ушедшая от нормального мужика к мальчику, и оставшаяся у разбитого корыта.
Через неделю она попыталась позвонить Сергею.
— Привет, сынок.
— Привет.
— Как дела?
— Нормально.
— Я… хотела увидеться.
Пауза.
— Зачем, мам?
Она чуть не поперхнулась.
— Как зачем? Я твоя мать.
— Ты была моей матерью, когда мы с Антоном были детьми, спасибо тебе, — спокойно сказал он. — Сейчас у нас свои жизни. Ты свой выбор сделала.
Она почувствовала, как эти слова вдавливают её куда-то ниже пола.
— Я ошиблась, Серёжа.
— Бывает. Только почему за твои ошибки расплачиваются все вокруг? Всё, некогда сейчас, ма. Пока.
Разговор с Антоном был ещё короче.
— Антоша, это мама.
— Я знаю.
— Давай встретимся.
— Некогда.
— Я скучаю.
— Бывает. Ну ладно, пока.
Геннадий вообще не взял трубку. Через день пришла смс: «Не звони. Живи как считаешь нужным».
Она шла по улице и ловила на себе взгляды таких же мужиков, как её Генка: в рабочих куртках, с мозолистыми руками. И впервые думала: «Как же я тогда с ненавистью смотрела на его грязные ботинки и вечную усталость, а он был рядом. Всегда. Вот же дура…».
Теперь рядом не было никого. Люся вначале пыталась поддерживать, но потом начала хворать, уехала к дочери в другой город.
— Ты сама знала, на что идёшь, — говорила она по телефону. — Тебе сейчас тяжело, но ты держись.
— Если бы я знала, что буду одна…
— Натаха, — устало перебила она, — любой мужчина может бросить. Просто когда бросает молодой, это бьет сильнее.
Наталья смеялась сквозь слёзы.
Работу она нашла рядом, в магазине у дома. Но теперь молодые девочки-кассирши смотрели на неё как на тётку.
— Наталья Геннадьевна, — говорили они, — а вы были замужем?
Она кивала.
— И как?
— Обычно, — отвечала она.
Иногда по вечерам, свободным от смен в продуктовом, она заходила далеко от дома в торговый центр, просто побродить.
Однажды увидела Максима. Он шёл, держа за руку стройную брюнетку в коротком плаще и на шпильках высоченных.
Та болтала что-то легко и беззаботно, он тянулся к ней. Наталья спряталась за витрину, как вор. Они прошли мимо, не заметив её.
Она невольно пошла за ними. Был какой-то болезненный интерес, нездоровое любопытство. Но от того, что она увидела, какая она, легче не стало. У неё ещё есть запас прочности. Наверно, и родит ему скоро… Она опомнилась, пошла в метро.
Пустота
Иногда, в тихие ночи она вспоминала, как Геннадий когда-то приносил ей первые деньги со стройки. Конец девяностых, с работой полный хаос, как и в стране. Он всегда что-то находил.
Как трясся, переживая, хватит ли на коляску. Как, уставший, вставал ночью к детям, хотя ей говорили менее счастливые мамашки, что «мужики так не делают».
Как таскал мешки картошки, из багажника после наездов к родителям в деревню. Чтобы зимой не голодали. Как слушал её, когда она жаловалась на начальника.
Он был простой, может быть, скучный, может быть, не романтичный. Но он был честный. Он не делил свою жизнь на «там» и «здесь». Он жил с ней полностью.
Она же всегда оставляла себе запасной выход. Вела себя как конченная …
А в конце концов оказалась за дверью сама.
Прошло ещё два года. Ей пятьдесят четыре. Она всё так же снимала однушку, всё так же работала продавцом. Иногда мужчины обращали внимание, но это были либо такие же одинокие, как она, либо те, кто искал «тихую тётку для борща». А то и просто какие-то шизики.
Сергей однажды всё-таки позвал её на день рождения внучки.
Наталья пришла. Вошла в квартиру, где пахло пирогами и смесью парфюма от родителей детишек, что тоже пришли на праздник.
Геннадий был там. Сидел за столом рядом с новой женщиной. Уже не та, что видела в тот раз. Но тоже ровесница. Спокойная, не яркая, но с мягким взглядом.
Сергей встретил её нейтрально, Антон кивнул. Ненависти в их глазах уже не было. Была дистанция — как между давними и дальними знакомыми, а не роднёй.
На тосте за семью Сергей сказал:
— Спасибо папе, что нас держал, когда было трудно.
Про неё никто тоста не сказал.
Она сидела в углу, слушала детский смех и думала, что когда-то могла быть частью этого мира. Но выбрала другой. И тот мир её пережевал и выплюнул.
Теперь она навсегда та, кто “ушла к молодому, ровеснику сына, а теперь никому не нужна”. И это факт.
Домой она возвращалась поздно. Села на диван, включила телефон. На экране не было ни одного нового сообщения. Только реклама кредитов.
Наталья подумала, что, возможно, все мужчины, которые когда-то по какой-то причине будут читать её историю, скажут: «Так ей и надо, ш…». И будут правы.
Но от того, что они правы, ей не становилось легче. Она сама выстроила себе жизнь так, чтобы в конце остаться один на один со своим выбором.
И никакого оправдания у неё уже не было. Только честное признание:
Она рушила чужое счастье не от бедности, не от безвыходности. А потому, что так хотела. Ей казалось, что имеет право.
А теперь никому не было дела до того, что она имеет, как она и где она.
А имеет она только пустую съемную однушку, несколько поношенных кофточек, усталое тело и память о трёх мужчинах, каждому из которых она в своё время сказала: «Я никому ничего не должна».
Только вот жизнь в ответ сказала ей то же самое. Так бывает, когда делаешь не тот выбор.