— Хватит игнорировать дачу! Чтобы в выходные были там! — голос Златы Петровны в телефонной трубке звенел, как натянутая струна. — Совсем совесть потеряли? Я там одна, как проклятая, а вы в городе прохлаждаетесь!
Вика, прижав телефон плечом к уху, застыла с половником в руке. На плите весело булькал гороховый супчик, но настроение мгновенно упало ниже плинтуса. Она перевела взгляд на мужа. Женя, сидевший за кухонным столом с ноутбуком, втянул голову в плечи. Он всё слышал.
— Злата Петровна, мы же были там прошлые выходные, — попыталась возразить Вика, стараясь говорить мягко. Свекровь она уважала, и та, на удивление, в невестке души не чаяла. Обычно. Пока дело не доходило до «священных шести соток». — У Жени отчет, у меня спина еще от посадки картошки не отошла…
— Спина у нее! — фыркнула свекровь. — А у меня сердце! Лариса с мужем приедут, шашлыки жарить будут, а я должна на грядках одна корячиться? Нет уж! Чтобы в субботу в восемь утра были как штык! Мне нужно теплицу перекрывать!
Гудки. Вика медленно опустила телефон на стол. В кухне повисла тяжелая тишина.
— Опять Лариса… — тихо сказала Вика, и в ее голосе зазвенела сталь. — Значит, золовка будет шашлыки кушать, а мы — теплицу перекрывать?
Женя захлопнул ноутбук, нервно потер переносицу.
— Вик, ну ты же знаешь маму. Она старая, ей тяжело. А Ларка… ну, она такая, какая есть.
— Нет, Женя! — Вика резко развернулась. Гороховый суп был забыт. — Это не «мама старая». Это Лариса наглая! В прошлый раз мы с тобой пололи клубнику пять часов, а твоя сестра лежала в шезлонге и жаловалась на мигрень, попивая коктейль! Хватит. Мы не рабы.
Но в субботу в 8:30 их старенький «Форд» уже въезжал в дачный поселок. Женя всю дорогу молчал, чувствуя вину, а Вика смотрела в окно, мысленно репетируя отказ. Она любила мужа, любила свекровь, но ненавидела несправедливость.
Калитка скрипнула. Их встретила пасторальная картина: Злата Петровна, обвязанная пуховым платком, тащила тяжелое ведро с водой. А на веранде, в плетеных креслах, восседала Лариса — крупная, яркая женщина лет сорока пяти, и её муж, вечно жующий Валера.
— О, работнички прибыли! — громко крикнула Лариса, не вставая с места. — А мы уж думали, вы заблудились. Мам, ну, где там чай?
У Вики потемнело в глазах. Злата Петровна поставила ведро, вытирая пот со лба, и бросилась к детям:
— Женечка, Викуля! Слава Богу! Давайте, переодевайтесь быстро. Валера сказал, что пленку на теплицу натягивать не будет, у него радикулит. Женя, это на тебе. А ты, Вика, иди малину подвязывать, там заросли — жуть.
— А Лариса? — громко спросила Вика, не двигаясь с места.
В саду воцарилась тишина. Птицы, казалось, перестали петь. Лариса отставила чашку, надменно приподняв бровь:
— А что Лариса? Лариса — гость. И у меня, между прочим, давление. Мама знает.
— Давление? — Вика сделала шаг вперед. Внутри неё закипал вулкан, который сдерживался годами. — В прошлые выходные было давление. Месяц назад — мигрень. А жрать шашлыки у тебя здоровья хватает?
— Как ты разговариваешь?! — взвизгнула Лариса. — Мама, ты слышишь? Она меня оскорбляет!
Злата Петровна засуетилась, бегая глазами между любимой невесткой и дочерью-манипуляторшей.
— Вика, ну не начинай… Лялечка действительно плохо себя чувствует… Давайте миром, а? Вы же молодые, сильные…
— Мы не молодые, Злата Петровна, нам пятый десяток! — Женя вдруг подал голос. Он подошел к матери и забрал у нее пустое ведро. — И мы тоже устаем. Почему мы пашем, а они отдыхают?
Лариса вскочила, опрокинув стул.
— Ах, вы деньги считаете? Или грядки? Да этот участок вообще на меня записан будет! Мама так сказала! Вы тут никто, приживалки!
Это был удар ниже пояса. Вика перевела взгляд на свекровь. Злата Петровна покраснела, опустила глаза и начала теребить край фартука.
— Ну… Ляля одна, у нее детей двое, ей нужнее… А у вас квартира есть…
Мир Вики качнулся. Пять лет они с Женей вкладывали в эту дачу душу и деньги. Женя сам построил баню. Вика разрослась розарий, который был гордостью Златы. Они покупали продукты, оплачивали свет, возили рассаду. А Лариса, которая появлялась только на "готовое", оказывается, хозяйка?
— Значит, так, — тихо сказала Вика. Её голос больше не дрожал. — Раз это дача Ларисы, то пусть Лариса её и обслуживает. Женя, в машину.
— Ты что удумала? — ахнула свекровь, хватаясь за сердце. — Вика, побойся Бога! Бросить мать с недоделанной теплицей?
— Я Бога боюсь, Злата Петровна. Поэтому не позволю больше вытирать о себя ноги. Валера? — Вика повернулась к жующему зятю. — У тебя радикулит? Вот и лечи его лопатой, говорят, помогает. А мы уезжаем.
— Если вы сейчас уедете, — прошипела Лариса, сузив глаза, — ноги вашей тут больше не будет!
— Это лучшее, что я слышала за последние пять лет, — отрезала Вика. — Женя, поехали. У нас свои выходные.
Женя колебался секунду. Он смотрел на мать, которая схватилась за грудь, на торжествующую физиономию сестры... Потом он посмотрел на жену — уставшую, но гордую, с прямой спиной.
— Прости, мам. Вика права. Разбирайтесь сами, — бросил он и пошел к машине.
В след им неслось проклятие Ларисы и причитания Златы Петровны. Мотор взревел, и «Форд» рванул с места, оставив позади клубы пыли и годы унизительного послушания.
— Куда мы? — спросил Женя через десять минут молчания. Руки у него тряслись на руле.
— В санаторий, — твердо сказала Вика, доставая телефон. — На два дня. С массажем и бассейном. И выключи телефон, Женя. Прямо сейчас.