Замок Вельзбург стоял на острове посреди черного, как деготь, озера. Осенние туманы, рождавшиеся на его поверхности, окутывали крепость на месяцы, превращая ее в призрачное видение из сырого камня и отчаяния. Воздух в его стенах насквозь пропитался запахом влажной шерсти, дыма и чего-то еще — едкого, кислого, как запах испортившегося уксуса и старой крови. Этот запах был особенно силен у восточной башни, где находился вход в Темницу.
Само отверстие в полу тюремной караульни не внушало доверия. Это был не люк, а зияющая яма метра три в поперечнике, облицованная скользким от влаги камнем. Края ее были сточены до блеска бесчисленными цепями, которые когда-то уносили вниз приговоренных. Оттуда веяло холодом, особым, глубинным, не зимним, а таким, будто из недр земли. Говорили, что темницу вырубили еще первые люди на этих землях, а замок построили поверх.
Каспар, седой ветеран с лицом, изрытым оспинами и шрамами, двадцать лет охранял эту дыру. Он и его напарник, молодой, амбициозный Йост, сидели у жаровни, на которой вяло кипела похлебка. Их главной обязанностью было сбрасывать вниз раз в месяц мешок с черствым хлебом и слушать.
— Слышишь? — Каспар поднял голову, перестав мешать еду.
Из бездны донесся звук. Сначала это был протяжный, полный нечеловеческой тоски вопль. Потом он оборвался, сменившись серией быстрых, щебечущих трелей, как у испуганной птицы. Затем — глухой стук, будто что-то тяжелое и мягкое упало на камень. И наконец — тихий, влажный хруст, от которого по спине побежали мурашки.
Йост, парень с жесткими, как щетина, светлыми волосами и упрямым подбородком, сглотнул.
— Что это, черт возьми? В прошлый месяц был вой. Месяцем раньше — что-то вроде смеха. А этот хруст…
— Они меняются, — глухо произнес Каспар, отодвигая миску. Аппетит пропал. — Первые годы после сброса еще кричат слова. Проклятия, молитвы. Потом слова пропадают. Остаются только звуки. Животные. Потом… — он махнул рукой в сторону ямы, — потом вот это.
— А что внизу-то? — Йост в сотый раз задал этот вопрос. — Никто не знает?
— Знают, — хрипло усмехнулся Каспар. — Граф Ульрих, прапрадед нынешнего, приказал измерить глубину. Спустили всю веревку, что была в замке — двести локтей. Не достали. Спустили человека на том якоре, что висит на стене. Веревка оборвалась на сотом локте. Больше не пытались.
— Но откуда тогда звуки? Им же надо есть, пить…
— Им уже не надо, — Каспар посмотрел на молодого парня своими выцветшими, усталыми глазами. — Там, внизу, свои законы. Может, они едят камни. Или друг друга. Или их ест сама тьма. Не наше дело. Наше дело — слушать и не сходить с ума.
Но Йост был из тех, кого запрет только распаляет. Он часами стоял над ямой, бросая вниз камушки и прислушиваясь к эху, которое не возвращалось. Он выспрашивал у старых слуг легенды. Одни говорили, что темница ведет прямо в ад. Другие — что там живет древнее чудовище, которое переваривает грешников, перенимая их голоса. Третьи шептались, что сама яма — живая, и она… меняет всё, что в нее попадает, подстраивая под себя.
Однажды ночью, когда Каспар задремал у жаровни, Йост подошел к яме с факелом. Он наклонился и крикнул вниз:
— Эй! Кто там есть? Отзовись!
Ответ пришел не сразу. Сначала тишина, густая и тяжёлая. Потом — шорох. Не снизу вверх, а будто со всех сторон, со стен самой шахты. И голос. Слабый, сиплый, но отчетливый.
— Ле… стни… ца… — прошептало что-то снизу. Слово было вытянутым, мокрым, будто говорящий забыл, как пользоваться языком. — Лест… ни… ца…
Йост отпрянул, сердце бешено колотясь в груди. Оно говорило! Значит, там еще есть разум! А где лестница? Может, есть какой-то ход?
На следующий день он пришел к Каспару с решительным видом. Старик пил кислое вино, глядя на осенний дождь за узким окном.
— Я спущусь, — сказал Йост.
Каспар поперхнулся. Поставив кубок, он уставился на молодого.
— Ты рехнулся. Спуститься? Куда? В «их» дом?
— Я привязал старый якорь к толстой веревке. У нас в арсенале целая бухта корабельного каната. Хватит на пятьсот локтей. Я хочу знать.
— Знать что? Как пахнет безумие? Как звучит собственная плоть, когда она начинает забывать, что она плоть? — Каспар встал, его лицо покраснело. — Ты слышал их вчера! Это уже не голос человека! Это голос… места. Оно тебя позвало. Оно голодно на новое.
Но Йост был непреклонен. Его подстегивало не только любопытство, но и тупое, юношеское презрение к страхам старика. Он видел в этом подвиг. Возможность раскрыть тайну и возвыситься.
Он начал готовиться тайно. Принес канат, привязал его к массивному железному кольцу в стене, оставшемуся от времен, когда здесь пытали. Надел кожаный доспех, взял факел и короткий меч. Каспар, поняв, что его не переубедить, лишь мрачно наблюдал.
— Когда веревка дернется три раза — вытаскивай меня, — сказал Йост, закрепляя на поясе карабин.
— Вытаскивать будет некому, если я услышу, как этот канат порвется, — пробормотал старик.
Йост плюнул в бездну, перекрестился и начал спуск.
Первые десять локтей свет факела выхватывал из темноты лишь гладкие, мокрые стены. Потом стены исчезли. Он висел в пустоте. Факел освещал только его самого и уходящий вверх, тонкий, как нить, канат. Тишина была абсолютной. Давление, физическое и психическое, нарастало с каждой саженью. Воздух становился густым, спертым, пахнущим плесенью и… медью. Как кровью.
Он спускался долго. Может, час, может, больше. Временами ему чудились шорохи в темноте, но он списывал это на гул в ушах. Он посмотрел вниз. Там, в глубине, мелькнул слабый, зеленоватый свет. Не от огня. Холодный, фосфоресцирующий. Как гнилушки в лесу. И он увидел, что свет этот исходит не от одной точки. Он мерцал, двигался. Будто там внизу что-то ползло, светясь.
Сердце Йоста заколотилось. Может, старик был прав? Он дернул за веревку один раз — сигнал, что все в порядке, но хочет подняться. Начал карабкаться наверх. И тогда он почувствовал вибрацию. Не снизу. В самой веревке. Она шла сверху. Что-то тронуло канат у самого края ямы. Йост замер, слушая. Раздался тихий, звенящий звук — будто кто-то провел лезвием по натянутой струне.
— Нет… — прошептал он.
И веревка оборвалась.
Не с треском, а с тихим, печальным шелестом. Он падал в тишине, видя, как удаляющийся огонек его факеля превращается в искру, а потом гаснет. Последнее, что он успел заметить перед тем, как тьма поглотила его полностью, — зеленоватые огоньки внизу ринулись к нему навстречу, и их стало гораздо, гораздо больше.
Наверху Каспар услышал тот самый звенящий звук и тихий свист падающего каната. Он подбежал к краю. Из глубины донесся короткий, обрывающийся крик Йоста. Не крик ужаса. Крик удивления. И затем — тишина. Та самая, густая, бездонная тишина.
Старый охранник провел у ямы всю ночь, не в силах отойти. Он ждал криков, звуков борьбы. Но было тихо. Слишком тихо. На рассвете он завалил вход в караульню тяжелым сундуком и пошел доложить капитану стражи. Тот выслушал, пожал плечами.
— Сам полез — сам виноват. Нанять нового. И забудь.
Но забыть не получалось. Через три дня, когда новый охранник, толстый и равнодушный Бернт, принес паек, они услышали новый звук. Он шел снизу. Это был не крик, не рычание. Это был скрежет. Металла о камень. Медленный, методичный. Будто что-то тяжелое и острое царапало стену шахты, поднимаясь вверх.
Каспар побледнел.
— Оно… оно теперь знает путь, — прошептал он. — Оно почуяло свежий воздух. Свежий страх.
Звук повторялся каждую ночь. Все ближе. Иногда к нему примешивалось что-то вроде влажного, чавкающего дыхания. Новый охранник Бернт сначала смеялся, потом стал пить. А однажды утром его нашли мертвым у ямы. На его лице застыла гримаса такого невыразимого ужаса, что смотреть на него было невозможно. А в пальцах он сжимал обрывок веревки, на которой спускался Йост. Конец веревки был не оборван. Он был… переварен. Распущен на волокна, которые странно шевелились.
Каспар приказал завалить яму плитой. Но когда принесли плиту, звук из-под нее стал яростным. Не скрежет, а мощные, глухие удары. Будто что-то огромное и невероятно сильное билось о преграду снизу. И вместе с ударами доносился уже знакомый голос, но теперь он звучал громче, собраннее, и в нем было несколько тонов одновременно — его собственный страх, щебет птицы, рычание зверя и тот самый, костный хруст. Голос складывался в одно, неумолимое слово, выкрикиваемое с каждой попыткой выбить плиту:
— ОТКРОЙ.
И Каспар, сидя в пустой караульне с кувшином вина, уже не знал, чего бояться больше: того, что плита не выдержит. Или того, что однажды она все-таки поддастся, и он увидит, во что превратился дерзкий мальчишка Йост за те несколько дней, что он провел в объятиях бездны. Он смотрел на тяжелый камень, под которым уже проступала влажная трещина, и понимал, что вопросы кончились. Скоро начнутся ответы. И никому в Вельзбурге они не понравятся.