— А давай как Лариса Долина сделаем! — шепнула мне свекровь, и её горячее, влажное дыхание коснулось моего уха, заставив невольно отшатнуться к стене.
Она придвинулась непозволительно близко, навалившись грудью на кухонный стол, отчего старая клеенка под её локтями противно скрипнула и пошла волнами. Клеенка эта, в мелкий выцветший цветочек, местами протертая до белесой основы, всегда была липкой на ощупь, сколько бы я её ни терла.
На столе лежал развернутый газетный лист, бумага была серой, рыхлой и даже на вид казалась пыльной и неприятной. Галина Сергеевна ткнула узловатым пальцем в кричащий заголовок, с силой размазывая дешевую типографскую краску по странице.
— Ты смотри, Мариночка, смотри, что умные люди пишут! — её глаза лихорадочно блестели, а зрачки расширились, словно она увидела гору золота. — Затея-то гениальная, просто золотое дно для тех, кто соображает. Продаешь квартиру за бешеные миллионы, денежки — хлоп! — и в надежную кубышку под матрас.
Она жадно откусила сушку, и крошки посыпались на газету, смешиваясь с серыми буквами и пятнами жира. Свекровь прожевала и, понизив голос до заговорщического шепота, продолжила:
— А потом идешь в органы и заявляешь: «Ой, люди добрые, меня оморочили! Я не ведала, что творила, была сама не своя, как в тумане!»
— И что? — я старалась говорить ровно, сцепив руки на коленях, хотя внутри уже начинало закипать глухое, тяжелое раздражение. — Галина Сергеевна, вы вообще понимаете, о чем говорите вслух? Это же мошенничество в чистом виде, статья.
— Какое еще мошенничество? — она пренебрежительно махнула рукой, чуть не сбив локтем сахарницу с отбитым краем. — Это, милая моя, защита активов и использование возможностей, Долиной же квартиру вернули. Она жертва, её пожалеют, а я чем хуже народной артистки?
Она обвела кухню хозяйским взглядом, словно оценивая товар.
— Моя «двушка» сейчас миллионов двенадцать стоит, не меньше, а то и все пятнадцать, риелторша знакомая сказала, цены взлетели до небес.
Продадим по-быстрому, пока рынок горячий, деньги вам на ипотеку отдадим, закроете свой кредит кабальный. А я потом в суде слезу пущу, скажу, что мне спецслужбы звонили, сейчас это модно, все верят безоговорочно.
Я провела ладонью по краю столешницы, чувствуя каждую шероховатость и застарелую грязь, въевшуюся в дерево. Здесь всё всегда было немного липким и неуютным — ручки шкафов, выключатели, а теперь вот и этот разговор обволакивал меня, как грязная паутина.
— Вы хотите продать квартиру, взять у людей деньги, а потом отобрать жилье у покупателей через суд, прикинувшись невменяемой? — уточнила я, глядя ей прямо в переносицу, пытаясь найти хоть тень совести.
— Ну зачем так грубо — «отобрать», — поморщилась свекровь, словно я сказала непристойность за обеденным столом.
— Вернуть свое законное, нажитое непосильным трудом. Я же пожилой человек, у меня давление скачет, очки вон минус пять, справку я уже нашла.
Она порылась в кармане засаленного халата и вытащила сложенный листок.
— Вот, от окулиста, что я мелкий шрифт не вижу и вообще плохо ориентируюсь, всё продумано, Марина, комар носа не подточит! Покупатели... ну, страховка им выплатит, наверное, а не выплатят — так у них вся жизнь впереди, заработают. Главное — мы в плюсе останемся!
Она говорила об этом так легко и обыденно, словно предлагала переклеить обои или сменить шторы. Мне стало физически дурно от этой простоты, от этой бытовой, "кухонной" подлости.
— А если не выплатят? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы. — Если это будет молодая семья с детьми, которые продали всё, влезли в долги, чтобы купить у вас жилье?
Галина Сергеевна фыркнула и потянулась за чашкой, её пальцы, унизанные дешевыми кольцами с мутными камнями, крепко обхватили горячий фарфор.
— Не мы такие, жизнь такая, — выдала она свое любимое оправдание, которое я слышала сотни раз. — Думаешь, обо мне кто-то заботится, кроме меня самой? Пенсия — кот наплакал, на лекарства не хватает.
Она с стуком поставила чашку обратно.
— А тут — реальный шанс, живые деньги, и квартира при мне останется! Это же просто спектакль сыграть надо, и я его сыграю, будь уверена.
— Спектакль, значит, — эхом повторила я, ощущая, как к горлу подступает тошнота.
— Именно! Я уже репетировала перед зеркалом, смотри.
Она вдруг обмякла на табурете, уронила челюсть и уставилась в одну точку бессмысленным, пустым взглядом, а руки её затряслись мелкой, противной дрожью.
— «Я не понимала... Туман в голове... Голоса приказывали... Они мне угрожали...» — завыла она тонким, дребезжащим голосом, от которого у меня мурашки пошли по коже.
Потом она резко выпрямилась, подмигнула и довольно усмехнулась.
— Ну как? Верю? Соседка Тонька точно поверит, она и так считает, что я заговариваюсь.
Казалось, что воздух на кухне стал густым, тяжелым и спертым, как кисель, которым невозможно дышать. Я встала, чтобы открыть форточку, но ручка была тугой и поддавалась с трудом.
— Галина Сергеевна, это не спектакль и не игра, — сказала я, не оборачиваясь. — Это уголовная статья, и вы тянете в неё всю семью.
— Ой, да не будь занудой! — она раздраженно хлопнула ладонью по столу, заставив ложечку в стакане звякнуть. — Тебе деньги нужны или нет? Вы с Игорем вечно копейки считаете, на всем экономите. А тут мать предлагает помощь, реальный план, а она нос воротит, святоша нашлась!
В коридоре хлопнула тяжелая входная дверь, и послышался звук падающих ключей. Вернулся с работы Игорь.
— О, сынок пришел! — обрадовалась свекровь, мгновенно меняя тон на ласковый. — Сейчас мы ему всё расскажем, он-то у меня парень сообразительный, не то что некоторые.
Я сжала край подоконника так, что пальцы заболели от напряжения. Старая краска под ногтями крошилась, царапая кожу, но эта боль была единственным, что удерживало меня от крика.
Следующие три дня превратились в вязкий, нескончаемый кошмар, пропитанный ложью и запахом валерьянки. Галина Сергеевна не шутила и не собиралась отступать.
Квартира свекрови превратилась в штаб по подготовке «операции века», где каждый угол дышал предстоящим обманом. Она вытащила из дальних антресолей старые, поношенные вещи, которые давно пора было выбросить на помойку.
— Надо выглядеть жалко, сиротой казанской, — поучала она, вертясь перед мутным трельяжем в растянутой кофте, которая кололась даже на вид. — Чтобы все видели: бабушка божий одуванчик, взять с неё нечего, умом скорбная, одной ногой в маразме.
Игорь, мой муж, вместо того чтобы остановить этот бред, вяло поддакивал, стараясь не смотреть мне в глаза. Он сидел на диване, теребил пульт от телевизора и выглядел как нашкодивший школьник.
— Мам, ну может не надо? — робко начинал он, когда она особенно сильно входила в роль. — Как-то это... слишком.
— Что не надо? Кредит твой закрыть не надо? — наступала на него мать, нависая, как грозовая туча. — Ты о жене подумай, о будущих детях, где они жить будут? Или ты хочешь до пенсии на съемных хатах мыкаться?
Игорь виновато опускал глаза и начинал ковырять дырку на обивке дивана. Он всегда пасовал перед ней, мать была для него стихией, с которой бесполезно спорить — проще переждать бурю в укрытии, зажав уши.
Только на этот раз буря грозила снести нас всех, оставив под обломками нашу нормальную жизнь.
В среду пришли первые потенциальные покупатели.
Я сидела в самом темном углу гостиной, делая вид, что читаю книгу, но на самом деле следила за каждым движением свекрови. Страницы книги были шершавыми под пальцами, но я не могла сосредоточиться ни на одной строчке, буквы расплывались перед глазами.
Покупатели оказались именно такими, каких я больше всего боялась увидеть. Молодая пара, светлая, наивная, с горящими глазами.
Девушка была на последних месяцах беременности, её живот трогательно выпирал из-под мягкого трикотажного платья, к которому хотелось прикоснуться. Парень, высокий и худой, выглядел уставшим после работы, но счастливым.
— Нам очень этот район нравится, — говорил он, оглядывая комнату и проводя рукой по старым обоям. — И парк рядом, для малыша хорошо, будет где с коляской гулять.
Галина Сергеевна была в ударе, играла как по нотам. Она шаркала ногами по паркету, щурилась, подносила документы к самому носу, делая вид, что не разбирает букв.
— Ой, милые, я ж старая совсем, глаза не видят ничего, — причитала она, дрожащей рукой поправляя сползающие очки. — Вы уж посмотрите сами, чтобы всё честно было, я людям доверяю, сама-то уже плохо соображаю в этих бумагах...
Девушка смотрела на неё с искренней жалостью и теплотой, готовая хоть сейчас броситься помогать.
— Не волнуйтесь, Галина Сергеевна, мы вас не обидим, всё проверим. Мы ипотеку берем, банк всё контролирует, там юристы строгие.
— Ипотеку... — свекровь сделала паузу, словно пробуя слово на вкус, перекатывая его на языке. — Ну да, ну да, главное, чтобы всё по закону, по-божески.
Она бросила на меня быстрый, торжествующий взгляд поверх голов покупателей. В этом взгляде не было ни капли старческой немощи — только холодный, жесткий, колючий расчет хищника, загнавшего добычу в угол.
Мне захотелось вскочить и вытолкать этих ребят из квартиры, спасти их от этой липкой паутины, но я сидела, словно приклеенная к креслу.
Когда дверь за ними закрылась, Галина Сергеевна преобразилась мгновенно, словно сбросила тесную шкуру. Спина выпрямилась, шарканье исчезло, в движениях появилась энергия.
— Ну, видели лопухов? — хохотнула она, потирая сухие ладони друг о друга, и звук этот был похож на шуршание наждачной бумаги. — «Мы вас не обидим»! Ой, не могу, держите меня! Тепленькие, готовые. Берут! Завтра задаток привезут наличными, я настояла.
— Вы не можете так поступить, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, словно через вату. — Галина Сергеевна, это же подлость.
— Могу и поступлю! — отрезала она, резко повернувшись ко мне. — Десять миллионов, Марина! Десять! Ты хоть представляешь, какая это пачка денег? Её в руках держать приятно!
— Это чужие деньги, — я встала, чувствуя, как дрожат колени. — Это деньги той девушки и её нерожденного ребенка, вы у младенца воруете.
— У неё муж есть, молодой, здоровый, заработает еще, не переломится. А мне старость обеспечить надо, чтобы я ни от кого не зависела. И вам помочь, дуракам, чтобы вы мне потом спасибо сказали, когда в своей квартире без долгов проснетесь.
Она подошла ко мне и попыталась погладить по плечу, но я дернулась, словно от ожога. Её прикосновение было тяжелым, властным и неприятным, оно словно пачкало одежду.
— Мам, ну правда, как-то это... стремно, — подал голос Игорь из кухни, стараясь не выглядывать. — Может, просто продадим честно?
— Жуй молча! — цыкнула на него мать, даже не оборачиваясь. — Стремно ему. Стремно — это когда коллекторы звонят и в дверь долбятся. А тут — расчет. Чистая психология, сынок, кто смел, тот и съел.
Вечером она заставила нас смотреть криминальную хронику по телевизору.
— Вот, учитесь! — тыкала она пультом в экран, где показывали очередной сюжет. — Бабушка переписала квартиру на мошенников, суд вернул всё обратно. Схема рабочая, говорю вам! Главное — справки правильные собрать.
Она достала блокнот с засаленными краями и начала что-то записывать, слюнявя химический карандаш.
Звук грифеля по бумаге — шурх-шурх-шурх — отдавался у меня в висках тупой, пульсирующей болью. Я поняла, что уговоры не действуют, она закусила удила. Жадность и уверенность в собственной безнаказанности ослепили её окончательно.
Мне нужно было найти точку, в которую можно ударить, пробить эту броню самодовольства. Больное место есть у каждого. У Галины Сергеевны это была не совесть — она у неё атрофировалась еще в девяностые, когда она челночила с баулами. И не страх перед законом — она считала себя умнее всех законов и судей.
Её слабым местом было её эго и её комфорт. Она любила быть хозяйкой положения, царицей в своем маленьком мирке. Она любила, чтобы всё было под её контролем, чтобы чашки стояли ровно, а деньги лежали в её кармане.
На следующий день она уже собиралась на встречу для получения задатка. Надела самое старое, выцветшее платье, небрежно заколола волосы, оставив седые пряди торчать в разные стороны.
— Выгляжу как полная развалина, — довольно констатировала она, придирчиво разглядывая себя в зеркало прихожей. — То, что надо, вызовет доверие и жалость.
Игорь переминался с ноги на ногу у двери, нервно гремя ключами в кармане. Звук металла о металл резал слух, как ножом по стеклу.
— Подождите, — сказала я, выходя из комнаты и вставая в проходе. Я уперлась руками в косяки, преграждая им путь.
— Марина, не начинай, мы опаздываем, люди ждут, — заныл Игорь, отводя взгляд.
— Отойди с дороги, — процедила свекровь сквозь зубы. — Не порть мне настроение перед сделкой, и так нервы на пределе.
— Я просто хочу уточнить один момент, — я говорила подчеркнуто спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Галина Сергеевна, вы же понимаете, что для того, чтобы суд признал сделку недействительной по причине вашей невменяемости, одних ваших слов «я не ведала» будет недостаточно?
— Пф-ф, найдем свидетелей, — фыркнула она. — Соседка Тонька подтвердит, что я была сама не своя, она за бутылку наливку что угодно скажет.
— Нет, этого мало. Суд назначит судебно-психиатрическую экспертизу. Государственную. В стационаре.
Она замерла на секунду, поправляя сбившуюся прядь, но тут же расслабилась.
— Ну и что? Полежу недельку, отдохну от готовки и уборки. Кормят там, говорят, сносно, каши дают.
— Вы не поняли, — я сделала шаг к ней, входя в её личное пространство. — Чтобы вернуть квартиру и оставить деньги, вам придется доказать, что вы не просто «ошиблись», а что вы недееспособны.
Что у вас деменция, шизофрения или тяжелое органическое поражение мозга, при котором человек не отвечает за свои действия.
— Ну докажут, и ладно, бумага все стерпит. Главное — результат, деньги в кармане.
— Результат будет таким, — я начала загибать пальцы, четко чеканя каждое слово, чтобы оно впечатывалось в её сознание. — Первое: вас ставят на учет в психоневрологический диспансер. Пожизненно. Это «желтый билет», Галина Сергеевна, клеймо на всю жизнь.
— И что? Мне детей не рожать, в космос не летать, переживу.
— Второе: у вас немедленно аннулируют водительские права. Вы же так любите свою дачу, свою «ласточку», на которой вы рассаду возите. Забудьте о ней. За руль вы больше никогда не сядете, даже рядом не посидите. Пешком, на душной электричке, с тяжелой тележкой, по грязи.
Её лицо чуть дрогнуло, в глазах мелькнула тень сомнения. Машина была её гордостью, её ногами, её свободой передвижения.
— Третье, — продолжила я, не давая ей опомниться и перебить. — Недееспособный человек не имеет права распоряжаться своим имуществом. Вообще ничем. Ни пенсией, ни счетами, ни недвижимостью. Вам назначат опекуна.
Я посмотрела на Игоря. Он стоял, приоткрыв рот, и выглядел совершенно растерянным.
— Опекуном назначат сына. И с этого момента, Галина Сергеевна, вы превращаетесь в мебель, в предмет интерьера.
Вы не сможете купить себе даже хлеба или новых колготок без подписи Игоря. Вы не сможете снять ни копейки со своей «кубышки». Все деньги будут под жестким контролем опеки. Вы станете полностью зависимы, как малый ребенок или глубокий инвалид.
— Да ладно... — неуверенно протянула она, и её голос уже не звучал так бодро. — Игорь мне деньги отдаст, мы же свои люди. Мы же договоримся.
— А Игорь не сможет отдать, даже если захочет, — я усмехнулась, но улыбка получилась холодной и жесткой. — Опека проверяет каждый чек, каждую трату. Если он снимет крупную сумму и отдаст вам, его посадят за растрату имущества подопечного. Вы хотите сына в тюрьму отправить своими руками?
Свекровь перевела испуганный взгляд на Игоря. Тот замотал головой так, что щеки затряслись.
— Мам, я в тюрьму не хочу... И с опекой этой возиться не буду... Это же отчеты каждый месяц писать, чеки собирать, комиссии водить... Я не потяну, мам.
— И самое главное, — я подошла к ней совсем близко, так что видела, как под слоем дешевой пудры проступает сеть мелких морщин страха. — Покупатели подадут встречный иск. За мошенничество.
И пока будет идти суд, ваши счета арестуют. Но вы же будете официально «сумасшедшей», верно? А сумасшедших, которые совершают общественно опасные деяния — а кража десяти миллионов это особо крупный размер, — отправляют не домой. Их отправляют на принудительное лечение.
Я сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. В квартире стояла такая тишина, что было слышно, как гудит старый холодильник на кухне.
— Знаете, что такое принудительное лечение, Галина Сергеевна? Это не санаторий с процедурами. Это решетки на окнах, железные двери и запах хлорки, который въедается в кожу.
Это санитары, которые грубо привязывают к кровати вязками, если вы начнете качать права или громко говорить. Это уколы галоперидола, от которых вы превратитесь в слюнявое, трясущееся существо, которое ходит под себя и не помнит своего имени. И вы там будете лежать не неделю. А полгода. Год. Пока врачи не решат, что вы «исправились». А они не спешат.
Она побледнела так сильно, что стала похожа на ту самую бумагу из газеты. Рука, державшая сумочку, разжалась, и сумка с глухим, тяжелым стуком упала на пол.
— Ты пугаешь... — прошептала она пересохшими губами. — Ты специально...
— Я не пугаю. Я вам рисую вашу схему до конца, без прикрас. Долину спасают адвокаты за миллионы долларов, у неё связи и имя. А у вас кто? Участковый Михалыч? Или вы думаете, что вы умнее всей государственной системы?
— Но ведь другие делают! Пишут же в газетах...
— Пишут про тех, кого поймали, или про звезд. А про обычных пенсионерок, которые сгнили в интернатах для психохроников, в газетах не пишут. Их просто забывают и списывают. Вы хотите закончить жизнь в казенной палате на клеенчатом матрасе, доказывая, что вы просто притворялись?
Галина Сергеевна тяжело задышала, хватаясь за грудь и комкая ткань кофты.
— Но деньги... Мы же уже договорились... Они же лопухи... — она цеплялась за свою мечту, как утопающий за соломинку, но в голосе уже звучала паника.
— Мама, это мошенничество! — вдруг подал голос Игорь. — Марин права, это же тюрьма или дурдом!
— Если вы сейчас выйдете за эту дверь, чтобы взять задаток, я позвоню этим ребятам. Прямо сейчас. И расскажу им всё. И про справку от окулиста, и про репетиции, и про ваши планы.
Вот тут она и закричала.
Это был не просто крик, это был визг зверя, попавшего в капкан, который сам же и поставил. В нём смешались ярость, разочарование, животный страх и ненависть.
— А-а-а! Дрянь! Змею на груди пригрела! — она замахнулась на меня, но рука замерла в воздухе, бессильно опустившись. — Предательница! Я для вас старалась, ночей не спала! Я вам жизнь устроить хотела, дуракам! А ты... ты...
Она хватала ртом воздух, лицо пошло багровыми пятнами.
— Ты всё испортила! Всё! Тварь неблагодарная! Вон из моего дома! Вон сейчас же!
Игорь кинулся к ней, пытаясь усадить на пуфик.
— Мама, тихо, давление подскочит! Мама, успокойся!
— Пошли вон! Оба! И ты, слюнтяй бесхребетный, и жена твоя правильная! Чтоб ноги вашей тут не было, видеть вас не могу!
Она рухнула на пуфик, закрыв лицо руками, и разрыдалась. Это были злые, горькие слезы поражения. Глянцевая картинка красивой аферы рассыпалась в прах, столкнувшись с жесткой, шершавой и холодной реальностью казенного дома.
Мы уехали через полчаса, побросав вещи в сумки как попало. Собирались молча, под всхлипывания и проклятия свекрови, доносившиеся из кухни.
На улице шел дождь. Мелкий, противный, осенний дождь, который обычно нагоняет тоску. Но мне казалось, что это самая чистая вода в мире. Я подставила лицо под холодные капли, пытаясь смыть с себя липкое ощущение последних трех дней, эту грязь чужих мыслей и намерений.
— Марин, ну зачем ты так жестко с ней? — спросил Игорь, когда мы сели в машину. Он выглядел потерянным и постаревшим. — Она же мать. Хотела как лучше, для семьи.
— Как лучше для кого? — я повернулась к нему, глядя в его бегающие глаза. — Игорь, она хотела кинуть беременную женщину на деньги и квартиру. И тебя подставить под опекунство и уголовку. Ты бы носил ей передачи в психушку? Ты этого хотел?
Он промолчал, сжимая руль так сильно, что кожа на руках побелела.
— Я спасла не её деньги, Игорь. Я спасла нашу совесть, чтобы мы могли спать спокойно. И, возможно, её жизнь я тоже спасла.
Мы ехали молча, и только шум дождя и шорох шин по мокрому асфальту нарушали тишину.
Эпилог
Прошла неделя. Мы снимали крохотную квартиру на окраине, денег едва хватало на еду и проезд, но дышалось здесь на удивление легко.
В субботу утром зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мама Игоря». Я долго смотрела на вибрирующий телефон, лежащий на столе. Взять трубку было страшно, словно через неё могла передаться та самая липкость. Потом всё-таки нажала на зеленую кнопку.
— Алло.
— Марина... — голос свекрови звучал устало, глухо и как-то непривычно трезво. Без истерических ноток, без наигранного азарта и командирского тона. — Вы... приедете в выходные? Я пирогов напекла, с капустой, как Игорь любит.
Я молчала, прислушиваясь к её дыханию.
— И это... — она замялась, было слышно, как она тяжело вздыхает в трубку, подбирая слова. — Газеты я все выбросила, макулатуру эту. И с риелтором договор расторгла вчера. Сказала, что передумала продавать, здоровье не позволяет.
— Это правильное решение, Галина Сергеевна, — ответила я, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах.
— Да уж какое есть... — буркнула она без прежнего задора. — Соседка Тонька заходила тут намедни. Рассказала, как у её племянника квартиру черные риелторы отжали, а его самого в интернат сдали, овощем сделали. Опекуны липовые. Страшное дело, Мариночка, оказывается. Страшное, когда ты никто и звать тебя никак.
Она помолчала и добавила совсем тихо, почти шепотом:
— Я тут подумала на досуге... Комнату буду сдавать. Студенткам из меда, они тихие. Всё копейка к пенсии, и веселее одной. А квартиру продавать... ну её к лешему с такими рисками. Моя она, кровная, родная. Столько лет тут прожила, каждый угол знаю.
— Хорошая идея, — сказала я. И впервые за долгое время улыбнулась искренне, без горечи. — Студентки — это безопасно.
— Вы приезжайте. Я торт сделала. И... спасибо тебе. Что остановила дуру старую вовремя. А то бы правда... в палату с мягкими стенами загремела под старость лет.
Она повесила трубку первой.
Я посмотрела на свои руки, лежащие на столе. Они больше не казались грязными или липкими. Я провела ладонью по скатерти, чувствуя грубую, честную фактуру ткани. Мир снова стал материальным, простым и понятным. Без мутных схем, без гипноза, без ложных декораций и страха.
Игорь вошел в комнату с двумя чашками горячего чая.
— Кто звонил? — спросил он настороженно.
— Мама. Звала на пироги в воскресенье. Сказала, что сдает комнату студенткам и выкинула все газеты.
Игорь облегченно выдохнул, плечи его опустились, и он с тихим звоном поставил чашки на стол.
— Слава богу. Пронесло нас.
— Не пронесло, Игорь, — я взяла его за руку. Его ладонь была теплой, сухой и надежной. — Мы просто вовремя нажали на стоп-кран и сошли с этого поезда.
На кухне было уютно и пахло свежей заваркой. За окном перестал идти дождь, и сквозь тучи пробивалось бледное солнце. Я знала, что больше никаких «гениальных планов» не будет, потому что Галина Сергеевна, при всей своей жадности, умела считать убытки.
И теперь она точно знала цену своим фантазиям. Цена эта измерялась не в миллионах рублей, а в праве спать в своей постели и пить чай из своей чашки, когда захочешь.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.