В центре города, в сталинской высотке с лепниной и высокими потолками, располагалась квартира семьи Ростовых. Здесь, в просторной четырехкомнатной квартире с антикварной мебелью и коллекцией фарфора, рос Михаил — единственный сын преуспевающего бизнесмена Игоря Валентиновича Ростова.
С детства Миша ни в чём не знал отказа. Частный детский сад, элитная школа, престижный вуз — всё это подавалось как должное. В двадцать пять он получил должность в отцовской фирме — не по заслугам, а по родству. Работа сводилась к присутствию в офисе с девяти до шести, парафированию документов и редким совещаниям, где Михаил больше молчал, чем говорил.
Беспечная жизнь
В свои 29 Михаил выглядел эффектно: высокий, стройный, с модной стрижкой и дорогими часами на запястье. Его гардероб состоял из брендовых вещей, а в гараже стоял новенький BMW. Но за внешней привлекательностью скрывалась пустота — ни целей, ни увлечений, ни желания что‑либо менять.
Распорядок его дней был неизменен:
- утро — неспешный завтрак, душ, сборы на работу;
- день — формальное присутствие в офисе;
- вечер — встречи с друзьями в модных барах, случайные знакомства с девушками, ночные клубы.
Его окружение состояло из таких же «золотых мальчиков» — сыновей влиятельных родителей, прожигающих жизнь в погоне за острыми ощущениями. Они знали все лучшие заведения города, имели VIP‑карты в самых закрытых клубах и считали, что мир принадлежит им по праву рождения.
Поворотный момент
Однажды, возвращаясь с очередной вечеринки, Михаил зашёл в круглосуточную кофейню. За соседним столиком сидела девушка — не похожая на тех, к кому он привык. Неяркий макияж, простое платье, книга в руках. Она пила чай и что‑то записывала в блокнот.
— Можно присесть? — спросил Михаил, поддавшись внезапному порыву.
Девушка подняла глаза — спокойные, серо‑голубые, с длинными ресницами.
— Если только ненадолго, — ответила она тихо. — Я жду подругу.
Её звали Лада. Она работала библиотекарем, жила в скромной квартире на окраине и любила классическую литературу. В её мире не было ночных клубов, дорогих ресторанов и бессмысленных тусовок. Вместо этого — тихие вечера с книгой, прогулки по парку, помощь пожилой соседке.
Сначала Михаил воспринимал знакомство как развлечение. Ему было любопытно наблюдать за девушкой, которая не вешалась на него с первых минут, не просила дорогих подарков, не стремилась попасть в его круг. Её искренность и простота казались экзотикой в его привычном мире.
Но постепенно он начал замечать, что ждёт этих встреч всё сильнее. Лада не пыталась его изменить, не критиковала его образ жизни — она просто была собой. И эта естественность притягивала.
Игорь Валентинович, видя, что сын всерьёз увлёкся девушкой, решил воспользоваться ситуацией.
— Миша, — сказал он однажды за ужином, — пора взрослеть. Женись на Ладе. Она хорошая девушка, из порядочной семьи.
— Пап, я не готов, — отмахнулся Михаил. — Мы просто встречаемся.
— Тогда лишу содержания. Хватит жить на мои деньги. Пора самому зарабатывать и отвечать за свои поступки.
Угроза подействовала. Михаил, привыкший к безбедной жизни, не представлял себя без отцовских денег, машины, квартиры. Он сделал Ладе предложение — скорее из страха потерять комфорт, чем из любви.
Свадьба получилась скромной — Лада не хотела пышного торжества. Михаил же воспринял церемонию как очередной пункт в списке обязательных мероприятий. После свадьбы отец подарил молодым вой дом. Чтобы они жили счастливо в своем собственном жилище.
Первые звоночки
Первые месяцы брака прошли в иллюзии счастья. Михаил старался соответствовать образу «хорошего мужа»:
- провожал Ладу на работу;
- иногда готовил завтраки;
- даже ходил с ней в театр.
Но привычка брала своё. Постепенно он вернулся к прежним развлечениям — сначала раз в неделю, потом чаще. Лада молчала, только взгляд её становился всё печальнее.
— Миш, может, сегодня останемся дома? — просила она иногда. — Я приготовила ужин, хотела посмотреть с тобой фильм…
— Прости, дорогая, — отвечал он, завязывая галстук. — Ребята зовут в новый бар. Я ненадолго.
Он не замечал, как сжимаются её пальцы, как дрожит голос, когда она говорит «хорошо». Не видел слёз, которые она прятала за улыбкой. Не слышал тишины, которая заполняла квартиру после его ухода.
Через год Лада сообщила, что ждёт ребёнка. Михаил отреагировал сдержанно:
— Ну, значит, надо готовиться.
Он не испытал ни восторга, ни страха — только лёгкое беспокойство о том, как это повлияет на его привычный образ жизни.
Беременность Лады протекала тяжело. Она часто уставала, страдала от токсикоза, но продолжала вести хозяйство, стараясь, чтобы муж ни в чём не нуждался. Михаил же оставался равнодушным — приходил поздно, ел приготовленную еду, уходил спать.
Однажды ночью он вернулся под утро и не нашёл Лады дома. Телефон не отвечал. В панике он позвонил матери, и та сообщила:
— Лада упала на лестнице, потеряла сознание. Я отвезла её в больницу.
В приёмном покое Михаил впервые почувствовал настоящий страх. Он смотрел на бледное лицо жены, на капельницу, на врачей, что‑то записывающих в карту, и понимал — он едва не потерял её.
— Прости, — прошептал он, сжимая её руку. — Я буду рядом. Я всё исправлю.
Следующие месяцы Михаил действительно старался быть другим:
- встречал Ладу из женской консультации;
- ходил с ней на УЗИ;
- научился готовить её любимые блюда;
- отказался от походов в бары.
Когда родился сын, Михаил испытал странное чувство — смесь гордости и растерянности. Первые недели он с энтузиазмом менял подгузники, качал коляску, пел колыбельные. Но постепенно усталость и однообразие начали его раздражать.
Плач ребёнка, бессонные ночи, необходимость постоянно быть рядом — всё это давило. Он снова начал искать спасения в старых привычках. Сначала — редкие встречи с друзьями «просто выпить кофе», потом — вечера в баре, затем — ночи напролёт.
Точка невозврата
В день, когда сыну исполнилось два года, Михаил решил отметить это с друзьями. Вернулся под утро — дома было пусто. Ни жены, ни ребёнка.
Паника накрыла его мгновенно. Он звонил Ладе, друзьям, родителям — никто не отвечал. Наконец, дозвонился до матери:
— Мама, где они?!
— В больнице, — холодно ответила она. — У Лады осложнения после того падения. Опухоль в голове. Нужна операция, но шансы невелики.
Михаил бросился в больницу. Отец, встретив его в коридоре, сказал жёстко:
— Ты не увидишь её. Ты только расстроишь её. Ты уже достаточно сделал.
Три дня Михаил провёл в ожидании. Он сидел на скамейке у больницы, курил одну сигарету за другой, пил горький кофе из автомата. В голове крутились воспоминания:
- как Лада улыбалась, когда он впервые взял сына на руки;
- как она молча стирала его испачканную одежду после очередной пьянки;
- как готовила его любимый пирог, хотя сама едва держалась на ногах.
На четвёртый день отец разрешил ему войти в палату. Михаил увидел Ладу — худую, бледную, с капельницей в руке.
— Прости, — снова прошептал он. — Я всё исправлю. Я буду рядом. Только не уходи.
— Я устала прощать, — тихо ответила она. — Проси прощения у Богом. Со мной уже поздно.
Месяц Лада провела в больнице. Потом родители Михаила забрали её домой — в ту самую квартиру, где он вырос. Туда же переехал и Михаил.
Он научился делать уколы, менять постельное бельё, кормить её с ложки. Он читал ей книги, которые она любила, рассказывал о сыне, о том, как тот растёт и учится говорить. Но Лада угасала — медленно, неотвратимо.
Через четыре месяца она умерла.
Разбитые осколки
После смерти Лады Михаил полностью переехал к родителям. Они не отдавали ему сына — считали, что он не справится с воспитанием. И он не сопротивлялся.
Первое время он пытался быть хорошим отцом — вставал по ночам, гулял с коляской, читал сказки. Но старая привычка оказалась сильнее. Через год всё вернулось на круги своя:
- неделя загулов;
- дни раскаяния;
- поездки на кладбище.
Он стоял у могилы, гладил холодный мрамор и шептал:
— Прости. Я не хотел. Я люблю тебя.
Но слова оставались без ответа.
Иногда, проснувшись после очередной пьяной ночи, Михаил вспоминал тот день в кофейне — как впервые увидел Ладу, как она улыбнулась ему, как он почувствовал что‑то новое, настоящее.
Он понимал, что потерял всё:
- любовь, которая была готова принять его любым;
- семью, которую мог построить;
- шанс стать тем, кем мог быть.
И самое страшное — он понимал, что виноват сам. Что никто, кроме него, не разрушил эту жизнь. Что все его оправдания — лишь жалкие попытки избежать ответственности.
Но осознание пришло слишком поздно.
Теперь у него остались только воспоминания, могильный камень и сын, который рос без матери и без настоящего отца.
И каждый раз, глядя на ребёнка, Михаил видел в его глазах отражение своей вины — молчаливое обвинение, которое прожигало насквозь.