🩸 Глава 2: Пища для города
Второй день начался с «гостеприимства». На столике у окна в номере появился идеальный завтрак: две ягоды клубники, омлет правильной формы, тост с точным количеством мёда. Его никто не заказывал. Леонид вышел на улицу — его уже ждали.
— Леонид Петрович! — окликнул его
мужчина с лицом бухгалтера районного масштаба. — Мы для вас экскурсию
организовали! Покажем нашу сыроварню, библиотеку и цветочные теплицы. Вы
же должны увидеть, как у нас здорово!
Отказаться было нельзя. Группа таких же улыбчивых жителей мягко, но неотвратимо окружила его и повела по маршруту. Всё было безупречно. Сыроварня пахла идеальным сыром. В библиотеке стояла идеальная тишина. В теплицах цвели розы без единого пятнышка. Но Леонид, сжимая в кармане диктофон, задавал вопросы.
— А что у вас с преступностью?
— О, у нас её нет! Мы все одна семья.
— А если кто-то… захочет уехать?
— Зачем? Здесь есть всё для счастья, — ответ был таким же, как у Антона.
И тогда Леонид, глядя на главу библиотеки, женщину с добрыми глазами, спросил резко и невпопад:
— Вы боитесь?
Улыбка на её лице на миг сползла, как маска. В глазах мелькнула первобытная,
немая паника. И она прошипела так тихо, что еле слышно:
— Он слушает. Он в стенах. Беги, если можешь. Пока не забыл, как бояться.
В этот момент экскурсовод весело объявил, что время обеда, и группа, как
один организм, развернулась и пошла к кафе. Леонид отстал,
притворившись, что завязывает шнурок. Он подошёл к старой кирпичной
стене котельной, о которой шептала библиотекарша. И увидел. Между
кирпичей сочилась не вода, а что-то тёмное, вязкое и тёплое. Он тронул
это пальцем — субстанция слабо дрогнула. Стена дышала.
Город был не метафорой. Он был живым. И он питался. Не пищей. Индивидуальностью. Эмоциями. Страхом, болью, страстью — всем, что делало человека человеком.
Он переваривал это, оставляя лишь умиротворённую,
послушную оболочку для поддержания своей идеальной экосистемы.
К Леониду подошёл мэр, человек с лицом доброго дедушки.
— Я вижу, вы взволнованы. Не надо. Просто примите наш дар. Вечный покой. Никаких забот.
— Что вы сделали с Антоном? — прохрипел Леонид.
— Мы его исцелили. От одиночества, творческих мук, неопределённости. Он счастлив.
— Это не он! Это его тень!
— Тень спокойнее, — улыбнулся мэр. — А теперь, прошу, вернитесь в отель.
Началась вторая, адаптационная ночь. Город хочет вас лучше узнать.
Вернувшись в номер, Леонид понял, что «узнавание» уже идёт. Воздух стал
сладковатым и тяжёлым. Стены мягко пульсировали. Из розетки выползло
тёмное, похожее на корень растение и потянулось к его чемодану, к вещам,
пахнущим другим миром — миром хаоса и свободы.
По телевизору, который он не включал, замерцало изображение: его собственное лицо, но с улыбкой жителя Глубинска. Это была программа адаптации. Город показывал ему его будущее «я».
Леонид рванулся к двери. Она была заперта.
Окно, которое он открывал утром,
теперь было наглухо заварено снаружи странной органической плёнкой. Он
был в ловушке. Он бил по стене кулаком — та упруго поддавалась, поглощая
звук. Тогда он достал зажигалку и поднёс к корню у розетки. Раздался
тихий, болезненный шипящий звук на грани слуха. По всей стоне пробежала
судорога.
Город почувствовал боль. А значит, он мог её бояться.
— Хочешь узнать меня? — крикнул Леонид в пульсирующие стены. — Я — боль! Я — страх! Я — хаос! Я — всё, что ты пытаешься съесть! Попробуй!
Он поджёг занавеску. Органическая материя стены отпрянула. Но это была
буря в стакане. На него из всех щелей поползли эти тёмные корни. Сладкий
воздух заполнил лёгкие, неся с собой апатию, покой, желание сдаться… и
забыть. Забыть шумный, грязный, болезненный, прекрасный внешний мир.
Леонид боролся, вспоминая лицо сестры Антона, её слёзы, свой пыльный
офис, даже боль от старого перелома — всё, что было его, человеческого.
Третье утро.
Ворота Глубинска открылись. На остановку вышел мужчина в идеально выглаженной одежде. Леонид Смирнов. Он сел в автобус, увозивший его обратно, к клиентке. Он вёз отчёт. Его лицо было спокойным. Улыбка —
ровной и доброй.
В отчёте, который он передал потрясённой Марии, было
всего три строчки: «Ваш брат Антон Семёнов обрёл вечный покой в Глубинске. Он абсолютно счастлив. Всем рекомендую этот
чудесный город для исцеления души».
А в кармане его идеального пальца лежал смятый, но так и не выброшенный
окурок из его старой жизни. Последний острый осколок хаоса.
Иногда, когда никто не видел, его пальцы нащупывали его в кармане. И глубоко
внутри, под толщей сладкого покоя, что-то дрожало. Что-то, что ещё
помнило страх. И помнило, что этот страх — единственное, что пока
отличает его от кирпича в стене дышащего города.