Сама мысль о ярких и счастливых воспоминаниях детства кажется чем-то само собой разумеющимся. Но что, если твое детство — это не игры с соседями по двору, не школа и не сказки на ночь, а бескрайняя, молчаливая тайга, где кроме твоей семьи на сотни километров нет ни души? Для Агафьи Карповны Лыковой, последней представительницы семьи таежных отшельников-староверов, слово «детство» наполнено совершенно иным смыслом. Это мир, сотканный из суровой борьбы за выживание, глубокой веры и тех редких, словно самоцветы, моментов радости, которые ценятся дороже золота. Ей, родившейся уже в полной изоляции 9 апреля 1945 года, предстояло прожить тридцать четыре года, не подозревая о существовании колеса, электричества или хлеба, выпеченного из настоящей муки. Её память, которую её духовный отец называет феноменальной, хранит не просто события — она хранит целую вселенную, ушедшую навсегда. Давайте же мысленно отправимся в ту далекую сибирскую глушь и попробуем увидеть мир глазами маленькой девочки Агафьи.
Первым и самым главным миром была, конечно, семья и их небольшая избушка где-то в горных отрогах Западного Саяна, на берегу реки Еринат. Родители — «тятя» Карп Осипович и мама Акулина Карповна, старшие братья Савин и Дмитрий, и сестра Наталья. Они были не просто родными людьми, они были всем человечеством, всей цивилизацией, доступной её пониманию. Мир за пределами их огорода и охотничьих троп был огромным, непознанным и, согласно семейным преданиям, враждебным. Ещё в тридцатых годах на глазах у отца убили его брата, что и заставило семью окончательно уйти в небытие тайги. Этот страх перед чужими людьми, «людьми в форме», был, наверное, первым и самым сильным чувством, которое она усвоила не из слов, а из самой атмосферы дома. Любой шорох за пределами привычного круга мог означать опасность. Поэтому обычным делом были частые переезды: заметил в 1945 году патруль солдат, ищущих дезертиров, — и семья, выкопав весь картофель, тут же скрылась в ещё более недоступном месте.
Кстати, не забудьте подписаться, поставить лайк и оставить комментарий — так вы поможете каналу, а я буду знать, какие темы вам по-настоящему интересны. А теперь — вернёмся к нашей истории, впереди самое интересное...
Жизнь была не просто тяжелой, а балансировала на грани возможного. Главной кормилицей была картошка, что само по себе удивительно для староверов, многие из которых считали этот «чужой» овощ греховным. Но прагматизм отца, считавшего Петра I личным врагом, в этом вопросе победил религиозные запреты: без картофеля в тайге было не выжить. Сажали также лук, репу, горох и, что жизненно важно, коноплю. Это растение было для них всем: из его стеблей ткали грубую, но прочную холстину для одежды, вили веревки и лески, а из семян получали масло. Представьте себе детство, где появление нового холщового платья — целое событие, а утерянная иголка заставляет всю семью просеивать домашний мусор на ветру, пытаясь отыскать драгоценный, невосполнимый металлический предмет.
Одежда шилась дома, обувь была огромной проблемой. Летом ходили босиком, зимой — в самодельных берестяных галошах или лаптях, которые быстро промокали. Настоящим чудом считалась добытая шкура марала или лося, из которой можно было сделать что-то более надежное. Охотиться без ружья было невероятно трудно. Ставили силки на мелкого зверя, рыли ямы-ловушки на тропах. Но самым ярким героем детских воспоминаний Агафьи, связанных с добычей пропитания, стал её брат Дмитрий. Он обладал нечеловеческой выносливостью и придумал свой способ охоты: загонял маралов буквально до изнеможения, преследуя их часами по каменистым склонам. Радость, когда отец однажды вернулся домой с вестью, что палкой забил марала, застрявшего в снегу, была, пожалуй, сравнима с самым большим праздником. Это означало мясо, и это означало шкуру для обуви. В такие моменты суровый быт отступал, и семья чувствовала себя победителями.
Но природа была не только кормилицей, она была и безжалостным судьей. Голод стал хроническим спутником детства. Агафья позже с поразительным спокойствием вспоминала, что их стол часто состоял из кореньев, травы, грибов, картофельной ботвы и даже коры деревьев. Самый страшный год наступил в 1961-м, когда она была уже подростком. Затяжная зима и снег, выпавший в июне, погубили почти весь урожай. Семья съела все запасы, оставив лишь мешочек семян на будущий год. Варили и ели старые кожанные вещи, бересту, почки. Этот голод не пережила мать, Акулина Карповна. Её смерть стала самой тяжелой раной, разделившей жизнь на «до» и «после». Агафья до сих пор помнит её последние слова: «Живите дружно. Рыть ямы — не забывайте. Без мяса вам не выжить». Это был не эмоциональный прощальный монолог, а суровая, практическая инструкция к дальнейшему выживанию, последний материнский наказ.
И всё же, даже в этом каменном веке, в котором оказалась семья, были свои светлые стороны. Одна из самых ярких и трогательных историй, которые Агафья рассказывает с улыбкой, — история про один-единственный колосок ржи. Летом 1962 года, после того страшного голодного года, на бывшей гороховой грядке неожиданно взошёл один хрупкий росток. Это было чудо. Всей семьей его оберегали как величайшую драгоценность: сделали загородку от бурундуков и мышей, охраняли от птиц. Он вырос и дал 18 зерен. Эти зерна снова посадили. И только через четыре года, бережно приумножая урожай, Лыковы смогли вновь попробовать ржаную кашу и испечь настоящий, пусть и очень небольшой, каравай хлеба. Можно только представить, какой священный трепет испытывала юная Агафья, участвуя в этом многолетнем ритуале ожидания хлеба. После таких испытаний отношение к еде, к посту, к каждому колоску становится абсолютно иным, священным.
Другой гранью детства было познание мира через книги и молитву. Несмотря на полную изоляцию, Лыковы не были неграмотными дикарями. Напротив, они берегли как зеницу ока старинные церковные книги, принесенные ещё из «большого мира». Мать и отец учили детей читать именно по ним. Агафья, обладая живым умом и прекрасной памятью, быстро стала самой грамотной в семье, и ей даже поручали вести домашнюю церковную службу. Её мир населяли не герои сказок, а святые и мученики из житийной литературы. Календарь они вели не по григорианскому, а по византийскому летоисчислению, от Сотворения Мира. Её родным языком был не просто русский, а речь, насыщенная архаизмами, которая позже так удивила первых гостей-геологов. Филологи даже составили специальный словарь её языка, где, например, «брыкало» означало легкомысленного человека, а «коренно» — твёрдо и окончательно. Это был язык Домостроя, язык допетровской Руси, застывший во времени.
Но даже в этом замкнутом мирке находилось место для детских приключений и открытий. Однажды Агафья с братом Савином отправились в лес собирать кедровые орехи и заблудились. Они долго плутали по страшной, незнакомой чащобе, пока наконец не вышли к родной избушке. Дома их ждала мать, которая, как оказалось, всё это время стояла на коленях перед иконами и молилась, пока голос не срывался от напряжения. Отец ходил по дому как раненый зверь, не находя себе места от тревоги. Для маленькой Агафьи это стало ещё одним подтверждением, что мир за порогом дома огромен и опасен, а единственная безопасность — здесь, в семье.
А ещё были странные, необъяснимые явления, которые будоражили детское воображение и заставляли крепче молиться. В конце 1950-х они всей семьей увидели на небе «движущиеся звёзды». Карп Осипович, человек проницательный, предположил, что это дело человеческих рук, но сыновья ему не поверили. Через десять лет они стали свидетелями куда более пугающего зрелища: огненных шаров с хвостами пламени, падающих с неба с оглушительным грохотом. Они, конечно, не знали, что над их заимкой проходит траектория падения ступеней ракет с Байконура. Для них это было апокалиптическим знамением, после которого долго и усердно молились. Так, космическая эра человечества вторгалась в их средневековый быт в виде устрашающего небесного явления.
Когда в 1978 году в их жизнь ворвались геологи, детство Агафьи, длившееся тридцать четыре года, закончилось. Для неё и сестры появление чужих людей в «мирской» одежде стало таким шоком, что они в ужасе упали на колени, решив, что это наказание за грехи. Но потом началась новая, ещё более трагическая глава жизни, унесшая одного за другим её братьев и сестру, не имевших иммунитета к обычным вирусам. Но то, что было заложено в ней в детстве — стойкость, вера, умение выживать и ценить малое, — позволило ей остаться единственной выжившей и продолжить свой путь.
Сегодня, вспоминая своё детство, Агафья Карповна, наверное, видит не просто череду лишений. Она видит школу невероятной жизнестойкости, которую прошла её семья. Видит отца, тянувшего лодку вверх по бурной реке, чтобы найти им пристанище. Видит мать, учившую её буквам по псалтыри. Видит тот самый колосок ржи — символ надежды, который не дал им сдаться. Её детство не было беззаботным, но оно было наполнено глубочайшим смыслом, целеустремленностью и той подлинной, не показной любовью, которая проверяется только в крайних, пограничных условиях. В её памяти навсегда остался не «таёжный тупик», как назвал свою книгу журналист Песков, а целый мир, полный своих законов, своей красоты и своей, очень суровой, правды. И этот мир, прожитый и прочувствованный каждой клеточкой в детстве, дал ей силы до сих пор, в свои восемьдесят лет, оставаться его хранительницей, последней жительницей той, давней, Святой Руси, что навсегда укрылась в сибирской тайге.