Ключ не просто не поворачивался. Он даже не входил в скважину. Я стояла на лестничной клетке девятого этажа, где пахло жареной картошкой и кошачьей мочой, и тупо тыкала металлической пластинкой в глухую сталь.
Сердце бухнуло куда-то в желудок. Неужели мама снова забыла закрыть на нижний замок и заперла на верхний? С ней такое случалось после химии. Руки слабели, путала ключи.
Я нажала на кнопку звонка. Мелодия была чужая. Вместо нашего привычного 'Подмосковных вечеров' за дверью рявкнула какая-то электронная птица.
Послышались шаги. Тяжелые, шаркающие. Щелкнул засов.
Дверь открыл Валера.
Я замерла, не опуская руку с ключом. Четыре года назад, когда я сбегала отсюда в Москву, он был другим. Поджарым, в узких джинсах, с той наглой ухмылочкой, от которой у меня подгибались коленки в десятом классе. Сейчас передо мной стоял обрюзгший мужик в майке-алкоголичке и трениках с оттянутыми коленями.
— Света? — он почесал щетину. Глаза у него были красные, как у кролика. — Ты чего здесь?
— В смысле 'чего'? — голос сорвался на визг. — Я к маме приехала! Пусти!
Я попыталась оттолкнуть его плечом, протиснуться в коридор, но он стоял скалой. От него пахло перегаром и дешевым табаком 'Ява'. Тем самым, который мама терпеть не могла. Она всегда говорила: 'В моем доме курить только на балконе, и только с закрытой дверью'.
— Не к кому тебе, Свет, заходить, — сказал он тихо. И посмотрел куда-то мне за плечо. — Нету Вали.
В глубине квартиры, из кухни, донесся детский смех и звон посуды. Женский голос крикнул:
— Валер, кто там? Хлеб купил?
Меня словно ледяной водой окатило. Я заглянула ему за спину. В прихожей висела чужая куртка — розовая, дутая, дешевая. На маминой полке для обуви громоздились грязные детские кроссовки.
— Кто там?! — я заорала так, что соседка снизу, наверное, перекрестилась. — Где мама?!
Валера схватил меня за локоть. Жестко, до боли.
— Тихо ты. Умерла она. В прошлый четверг похоронили.
Мир качнулся. Стена подъезда, выкрашенная в грязно-зеленый цвет, поплыла перед глазами.
— Врешь, — прошептала я. — Я с ней переписывалась. Позавчера. Она писала, что давление скачет, но 'скорую' вызывать не стала. Смайлик прислала. С котиком.
Валера отпустил мой локоть и опустил глаза.
— Это я писал.
— Что?
— Я писал, — повторил он глухо. — С её телефона. Она просила. Еще месяц назад, когда совсем слегла. Сказала: 'У Светки диплом горит, защита на носу. Не говори ей ничего. Пусть защитится спокойно, потом скажешь'. Ну я и... писал. Чтоб ты не дергалась.
Я смотрела на него и не могла дышать. В голове крутилось только одно: 'Диплом'. Я защитила его три дня назад. На 'отлично'. Мама поздравила смской: 'Умница моя, горжусь'.
Это писал он? Вот этими вот грубыми пальцами с грязью под ногтями?
— Ты тварь, — выдохнула я. — Где она? На Широкореченском?
— На Лесном, — буркнул он. — Там дешевле.
Из кухни выплыла женщина. Крупная, в халате с цветами, который был ей явно мал. Волосы пергидрольные, собранные в хвост резинкой. В руках — поварешка.
— Валер, ну чего там? Остынет же все.
Она увидела меня и замерла. Глаза у неё стали колючими, внимательными. Оценила мою сумку, пальто, сапоги.
— А это кто? — спросила она, вытирая руки о бедро.
— Света это. Дочь Валина.
Женщина хмыкнула.
— А-а-а. Москвичка. Явилась-таки. А мы уж думали, совсем мать забыла. На похороны-то чего не приехала? Денег на билет пожалела?
Меня затрясло. Я шагнула через порог, толкнув Валеру в грудь.
— Пошла вон отсюда! Это квартира моей матери! Вы кто такие вообще?! Валера, ты кого в дом притащил?!
Женщина уперла руки в боки. Поварешка воинственно качнулась.
— Ты, девочка, рот-то прикрой. Мы тут не гости. Мы тут хозяева.
— Люда, погоди, — Валера попытался встать между нами.
— Чего 'погоди'? — взвилась Люда. — Пусть знает! А то ишь, фифа столичная! Мать в говне лежала полгода, мы с Валерой за ней утки выносили, а она теперь приехала порядки наводить!
— Какие утки?! — я задохнулась. — Я деньги слала! Каждый месяц по тридцать тысяч! Мама говорила, что сиделку наняла!
Валера вдруг как-то сжался, стал меньше ростом.
— Не было сиделки, Свет. Лекарства дорогие. Химия, капельницы, памперсы эти... Знаешь, сколько пачка стоит? Тысячу двести! А их три пачки в неделю надо. Твоих денег только на еду и хватало.
— И на лечение, — вставила Люда. — Валера свою 'Приору' продал, чтоб твоей маме операцию платную сделать. В областной очереди ждать полгода надо было, она б не дожила.
Я перевела взгляд на Валеру. Он молчал, разглядывая линолеум. Тот самый линолеум, который мы с мамой стелили пять лет назад. В уголке он задрался, и там скопилась пыль.
— Ты машину продал? — спросила я тихо.
— Продал, — буркнул он. — А чего делать было? Она кричала от боли. Обезболивающие не помогали уже. В платной хоть обезболивали нормально.
В коридор выбежал мальчик лет семи, чумазый, в одних трусах.
— Мам, мультики кончились! Интернет не пашет!
— Сейчас, Славик, — Люда погладила его по голове. — Папа Валера сейчас посмотрит.
'Папа Валера'.
Меня затошнило. Я прислонилась к стене, чувствуя, как сползаю вниз.
— Покажи документы, — сказала я. Голос был чужим, скрипучим. — На каком основании вы здесь?
Валера вздохнул, ушел в комнату. Вернулся через минуту с пластиковой папкой. Протянул мне свидетельство о браке.
Дата — 14 октября. Два месяца назад. Мама уже не вставала тогда, судя по их словам.
И завещание. Нотариально заверенное. 'Все движимое и недвижимое имущество завещаю своему мужу, Самойлову Валерию Петровичу'.
— Она в уме была? — спросила я, не поднимая головы.
— В уме, — жестко сказала Люда. — Нотариус на дом приезжал, все проверял. Камеры снимали.
Я подняла глаза на Валеру.
— Ты женился на моей умирающей матери? Ты? Мой бывший парень?
Он посмотрел на меня прямо. Впервые за весь разговор.
— Я с ней жил три года, Света. Как ты уехала, так я и прибился. Сначала просто помогал. Розетку починить, сумки донести. Потом... Ну, сблизились. Одинокая она была. И я один.
— А она? — я кивнула на Люду.
— А Люда из Карпинска приехала, когда Вале совсем плохо стало, — спокойно объяснил он. — Я один не справлялся. Ворочать её надо было, мыть. Люда медсестра бывшая. Она помогала.
— Помогала? — я истерически хохотнула. — И жила здесь? С тобой? При живой жене?
— Валентина разрешила, — отрезала Люда. — Сказала: 'Пусть живет, мне уже все равно, а вам семья нужна'. Золотая баба была твоя мать, царствие небесное. Понимала жизнь. Не то что ты.
Я швырнула папку на пол. Бумаги разлетелись веером по грязному линолеуму.
— В суд подам! Это мошенничество! Вы её одурманили! Вы... вы просто черные риелторы!
— Подавай, — спокойно сказал Валера, поднимая свидетельство. — У нас все чеки есть. И видеозапись, где Валя говорит, что хочет мне квартиру оставить. Чтобы я Славика вырастил. Она Славика любила, сказки ему читала, пока могла говорить.
Славик выглянул из-за материной юбки, жуя бублик.
— Баба Валя добрая была. Она мне машинку подарила.
Я выскочила из подъезда, как ошпаренная. Меня рвало прямо в урну у скамейки, где сидели вечные бабушки. Они смотрели на меня с осуждением.
— Наркаманка, наверное, — донеслось мне в спину. — Или проститутка. Вон, вырядилась.
***
Адвокат, которого я нашла по объявлению, взял с меня пять тысяч за консультацию. Он долго листал ксерокопии документов, которые я вытребовала у нотариуса.
— Глухо, — сказал он, снимая очки. — Нотариус надежный, старой закалки. Справки от психиатра есть, что на момент подписания была дееспособна. Свидетели — соседи — подтвердят, что Самойлов вел с ней хозяйство. А то, что вы не приезжали... это против вас сыграет. Судьи не любят детей, которые вспоминают о родителях только при дележке наследства.
— Но он же мой бывший! — кричала я. — Это аморально!
— Аморально — это не незаконно, — развел руками адвокат. — В Семейном кодексе нет запрета на брак с матерью бывшей девушки. Инцеста нет, родства кровного нет. Все чисто.
Суд я проиграла через три месяца.
На заседания Валера ходил один, без Люды. Всегда в чистой рубашке, гладко выбритый. Он принес в суд целую кипу бумаг: чеки на лекарства, договор на продажу машины, показания врача 'Скорой', который подтвердил, что муж ухаживал за больной образцово.
А главный козырь он выложил в конце. Видеозапись с телефона.
На экране, трясущемся и мутном, лежала мама. Исхудавшая, лысая, похожая на скелет, обтянутый желтой кожей. Но глаза были живые.
— Светочка, — шептала она в камеру. — Доченька. Ты не обижайся на Валеру. Он меня спас. Не от смерти, нет... От тоски спас. Если б не он, я бы тут одна сгнила. Ты живи, учись, Москву покоряй. А квартиру я ему оставлю. Ему нужнее. У него ни угла, ни двора, а душа добрая. Прости меня, доченька.
Я рыдала в зале суда так, что приставу пришлось нести воду. Валера сидел, опустив голову, и не смотрел на экран.
Когда судья зачитывала решение — 'В иске отказать' — я уже ничего не чувствовала. Только пустоту. Огромную, звонкую пустоту внутри.
Я вышла из здания суда. Март, слякоть, серое небо Екатеринбурга. Валера догнал меня на крыльце.
— Свет.
Я остановилась, не оборачиваясь.
— На вот. — Он протянул мне пухлый конверт. — Тут фотоальбомы Валины. И кольцо её обручальное, от отца твоего которое. Люда нашла в шкатулке. Сказала, отдать надо.
Я взяла конверт. Он был теплый.
— И еще, — он помялся. — Ты если что... Приезжай. Переночевать там, или просто. Мы замок сменили, но я тебе ключ сделаю.
Я посмотрела на него. В его глазах я не увидела ни торжества, ни злобы. Только усталость. Бесконечную, собачью усталость человека, который полгода вытирал чужую рвоту и слушал чужие стоны, продал единственное имущество, чтобы облегчить чужую боль.
А я? Я защищала диплом. Я пила латте на Патриках. Я выбирала платье на выпускной.
— Не надо, — сказала я. — Живите.
Я пошла к метро. В кармане вибрировал телефон. Это был рабочий чат. Коллеги обсуждали, где отметить пятницу. 'Светка, ты с нами? У нас новый бар открылся, там коктейли бомба!'
Я достала телефон. Открыла переписку с мамой. Последнее сообщение от неё — тот самый смайлик с котиком.
'Спасибо, мам, — написала я в пустоту. — Я защитилась. Всё хорошо'.
Сообщение осталось непрочитанным. Одна серая галочка.
Я удалила чат.
В Москве меня ждала съемная студия в Бибирево, работа менеджером по продажам и кредит на айфон. А мамина квартира на Малышева теперь пахла чужим борщом и дешевыми сигаретами. И, наверное, это было справедливо.
Ведь ключ к этой двери я потеряла не тогда, когда сменили замок. А намного, намного раньше. Когда впервые решила, что моя жизнь важнее её смерти.