Наступил следующий день, тот самый — день суда. Артём ждал. Он ждал, как ждут помилования, в тиснув в грудь последнюю, отчаянную надежду, что она войдёт и скажет просто: «Я поеду с тобой». Но ждать, будучи солдатом, — худшая из пыток. Ожидание — это тирания неизвестности, и он уже знал: тираны редко бывают милосердны.
Она пришла. И он с порога, ещё до слова, ощутил ледяное дуновение. Она отдалялась. Физически была здесь, но её душа уже отплывала к безопасным, знакомым берегам. Простого разговора не получится. Он лёг на кровать, она села рядом. Тишина густела, как кровь.
Он начал первым — в нём ещё тлел уголёк веры, что она просто нагнетает драму. Ведь вся их жизнь была сплошным театром с выкрашенными декорациями.
«Ну что, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не умоляюще. — Ты подумала? Уедешь со мной?»
Она не смотрела на него. Ответ пришёл тихий, кроткий и окончательный, как удар гильотины:
«Нет».
И всё. Он потух. Внутри что-то щёлкнуло и погасло, оставив после себя вакуум и звон в ушах. «Ясно, — выдавил он. — Я тебя услышал». И замолчал, погружаясь в пучину собственных мыслей. Она пересела на диван. Молчание стало их единственным общим языком.
В нём бушевала буря: разочарование, острая, детская обида. Он чувствовал себя азартным дураком, проигравшим в казино последнюю рубашку. До этого ответа мальчишка внутри него, поверивший в хэппи-энд, уже планировал, как будет перевозить её вещи, обустраивать жизнь. А теперь этот ответ стал ядерным взрывом, который стёр с лица земли целый процветающий оазис — будущее, которое он уже успел поселить в своей душе.
Они молчали бесконечно долго.
«Ты хочешь, чтобы я ушла?» — наконец спросила она, и её голос прозвучал чужим.
«Нет», — ответил он автоматически, а сам думал: Зачем? Зачем она здесь? Всё решено. Нужно признать поражение, встать и пытаться жить дальше.
И снова — тишина. Давящая, невыносимая.
Спустя время она оделась. «Я сейчас приду», — сказала она, не глядя.
«Хорошо», — кивнул он.
Нервы были на пределе, сигареты кончились. Он выскочил на улицу за ними и увидел её — с мамой. Женщина, невысокая, с властной осанкой, о чём-то говорила ей, а Алиса слушала, склонив голову. Артём хотел пройти незамеченным, но не вышло. Он сделал вид, что не знает её, и прошёл мимо, ощущая на спине пристальный, оценивающий взгляд.
Купив сигареты, он стоял у подъезда, затягиваясь одной за другой, пытаясь дымом прижечь рану внутри. Там они и встретились снова. Поднялись в квартиру. И что-то в ней изменилось. Она казалась... отдохнувшей. Как будто скинула непосильный груз, передав его кому-то другому.
Разговор возобновился. Она рассказала, что говорила с мамой. Не услышала осуждения. Только рациональность: «Это просто увлечение, пройдёт. Ваня — хороший отец и муж. Взвесь всё».
Она пересказывала историю матери: та когда-то тоже была на распутье, но выбрала семью, детей. «И привело ли это тебя к счастью?» — спросила её Алиса. «Не знаю, — был ответ. — Раз он ушёл, значит, не любил».
Артём слушал и чувствовал. Чувствовал не столько слова, сколько систему. Бабушка — властная, мать — жертвенная, привыкшая жить по указке. И Алиса — продукт этой системы, запутавшаяся в её нитях. Мама не давила, нет. Она просто высказывала мнение. Но для Алисы каждое её слово было не мнением, а законом. Нарушение которого влекло за собой неминуемую кару — потерю любви, одобрения, почвы под ногами. Это была не любовь, а зависимость. Она так и не смогла сепарироваться, отпочковаться в отдельного человека.
«Что ты решила?» — снова спросил он, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его ещё раз, чтобы добить надежду окончательно.
«Я не поеду».
«Значит, ты меня не любишь, — сказал он с болью и обидой в голосе, чувствуя себя ребёнком, у которого только что отняли и разбили самую дорогую игрушку. — И мне всё лишь показалось?»
В нём не было злости на неё — только разочарование в самом себе. Жизнь преподносит уроки, пока не научишься, — думал он. Этот урок — о слепой вере.
И тогда она посмотрела на него. Её зелёные глаза, всегда такие непостижимые, наполнились слезами, превратившись в мутные изумруды под водой.
«Люблю», — выдохнула она и зарыдала.
И вот тут для Артёма мир окончательно перевернулся и потерял всякую логику. Как? Любит, но быть вместе не хочет? Это противоречило всему, во что он верил. Любовь — это действие, это выбор, это «несмотря ни на что». Его любовь была такой — яростной, ломающей преграды. Её любовь была иной — тихой, запуганной, разрывающейся между долгом и чувством.
Он смотрел на её содрогающиеся плечи и думал: «Артём, ты дурак. Тут вопрос не в переезде. “Люблю — не люблю” — это детский лепет». Он видел её боль, острую и настоящую, но не мог понять её причину. Как будто смотрел на плачущего младенца: понимаешь, что ему плохо, но не знаешь — голоден он, испуган или ему просто больно.
И в этот момент в нём родилось новое понимание. Разве это любовь — смотреть, как твой любимый человек мучается, и уйти, потому что задело твоё мужское самолюбие? Оставить её одну в этой каше из мыслей, долга и страха?
Он подошёл, сел рядом, положил руку ей на спину.
«Давай поступим так, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я понимаю. На тебе ответственность, это сложно. Я подожду. Не буду тебя трогать, не буду давить. Разберёшься — напишешь мне. Я буду рядом».
Она кивнула, вытирая слёзы рукавом. «Хорошо». Он обнял её, и она прижалась к нему, забравшись сверху, как птенец, ищущий тепла. Они лежали так, и в этой тишине было больше общения, чем во всех их разговорах. Он дал ей не то, чего хотел сам, а то, в чем она нуждалась, — время и отсутствие давления.
Она ушла домой. У него был ночной рейс в Краснодар. Пока шло время, он написал ей: «Я буду рядом. И помогу, как смогу».
Они встретились ещё раз, украдкой, на её балконе в подъезде, глубокой ночью. Он хотел увидеть её не для страсти, а для чего-то большего. Впервые в жизни он хотел не судить, а понять. Увидеть мир её глазами. По-настоящему помочь. Они ещё раз всё проговорили. «Я люблю тебя», — сказал он. «Я тоже тебя люблю», — ответила она. Они обнялись, поцеловались на прощание — поцелуем, полным горечи и нежности. И он ушёл.
Вернувшись в пустую квартиру, он собрал вещи, сел на диван и… сдался. От невыносимой, физической боли в груди, будто там лежал булыжник, его прорвало. Он зарыдал, содрогаясь всеми мускулами. Ему было стыдно — после первой любви он дал себе зарок: ни одна женщина не стоит его слёз. Но это было сильнее его. Он любил. И боль была соразмерна этой любви — всесокрушающей.
В Краснодаре он позвал друга, пил, а тот молча сидел рядом. В квартире была Лера — его теперь уже бывшая девушка. Странным, необъяснимым образом она оставалась рядом, пытаясь поддержать. Она обняла его, говоря «всё хорошо», а он рыдал навзрыд, скомканными, захлёбывающимися рыданиями. В тот момент в нём прорвало плотину. Выплеснулось всё: и боль от неразделённой любви, и усталость от вечной силы, и жалость к погибшим сослуживцам, чьи лица проплывали перед глазами, и осознание, что никто и никогда не разделит с ним эту ношу целиком. Он плакал и повторял сквозь слёзы: «Я больше не могу. Я устал. Устал быть сильным. Я сломался». Он всегда всё нёс сам. Не плакал, не жаловался. И теперь ему было необходимо это — выплюнуть комок шерсти своей боли, как это делают животные, чтобы выжить.
Они созванивались с Алисой. Он не хотел говорить ей о своём срыве, боясь выглядеть слабым. Но одна мысль не давала покоя: а что, если ей тоже нужно просто выговориться? Она говорила, что в голове у неё каша. Может, это выход — стать для неё тем, кто просто слушает?
В эти дни Лера всё ещё жила в квартире. Однажды вечером она подошла к нему на кухне. «Я хочу тебя», — сказала она просто, с отчаянием в голосе.
«Ты сделаешь себе только больнее», — ответил он, уставший. «Мне так будет лучше», — настаивала она.
Он смотрел на неё и понимал всю глубину своего падения. Его мужская, одинокая сущность жаждала простого, ни к чему не обязывающего телесного утешения. А разум кричал о жестокости такого поступка.
«Хорошо, — сказал он, заключая сделку с совестью. — Но давай условимся. Это только… закрытие потребностей. Я честен с тобой. Чувств у менянет».
Она согласилась. Он сказал себе: Я не в отношениях. Мне не перед кем оправдываться. Цинично, но правила были обозначены. Так он «закрывал» одну дверь, пытаясь не смотреть, какую боль причиняет тому, кто всё ещё стоял за ней.
А с Алисой они продолжали говорить по телефону, по видеосвязи. И чем больше он слушал, тем больше прозревал. Он и представить не мог, насколько ей тяжело. Её дилемма не была игрой или манипуляцией. Это был настоящий ад выбора между долгом, вбитым с детства, и зовом собственного сердца, который она едва осмеливалась признать. Она была заложницей чужого сценария, и её любовь к нему была одновременно и единственным бунтом, и источником невыносимой вины. Она не могла выбрать его, потому что это означало бы предать всю систему ценностей, в которой выросла. Но и забыть его не могла, потому что он был единственным, кто видел в ней не дочь, не жену, не мать, а просто Алису — ту самую, со всеми трещинами и противоречиями.
Любовь, оказывается, могла быть не силой, сметающей всё на пути, а тяжким, неразрешимым вопросом. И он, Артём, поставивший всё на 35 чёрное, теперь должен был научиться ждать, не зная, выпадет ли его номер вообще когда-нибудь.