Когда Алена выключила телефон, пальцы предательски дрожали. Она смотрела на экран мобильного банка, где горели цифры: 47 312 рублей.
Последние. Из того самого миллиона, который они с Димой собирали два года, откладывая каждую копейку. Два года жизни в режиме жесткой экономии. Она помнила каждый раз, когда отказывалась от покупки новой обуви, хотя старые сапоги уже протекали. Помнила каждый вечер с дешевыми пельменями 'по акции' вместо нормального ужина. Помнила, как Дима перестал ходить с мужиками в баню, чтобы сэкономить лишнюю тысячу.
Всё ради одной цели. Ради ребенка.
И теперь эти деньги, их кровные, заработанные потом и лишениями, могли уйти в никуда.
Ира сидела напротив, на их кухне. Бледная, с темными кругами под глазами, похожими на синяки. На ней была старая растянутая кофта, которая скрывала пока еще небольшой живот. Семнадцать недель.
— Глиобластома, — повторила Ира тихо. — Вторая степень переходящая в третью.
Слово повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как запах лекарств в онкодиспансере.
Алена сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.
— Ты понимаешь, что это значит? — голос Алены сорвался на визг. — Ты не выносишь! Ты просто не сможешь!
— Врачи сказали, шанс есть, — Ира говорила упрямо, глядя в стол. — Если начать поддерживающую терапию сейчас, я дотяну до тридцати недель. Потом кесарево.
— Дотянешь? — Дима, до этого молча стоявший у окна, резко обернулся. Его лицо посерело. — Нам три независимых эксперта сказали: риск колоссальный! Химия убьет плод, а без химии ты сгоришь за месяц!
— Я отказалась от химии.
В кухне стало тихо. Слышно было только, как гудит старый холодильник 'Атлант'.
Алена засмеялась. Нервно, зло, почти истерично.
— Отказалась? Ты сумасшедшая? У тебя двое детей! Ты о них подумала? Ване пять, Кате семь! Ты хочешь оставить их сиротами?
Ира подняла глаза. В них была такая смертельная усталость, что Алену передернуло.
— Именно о них я и думаю. Мне нужны эти деньги. Пятьсот тысяч по второму траншу. Я их уже заработала. По договору они мои.
— Какой к черту договор?! — Алена вскочила, опрокинув стул. — Ты скрыла болезнь! Это мошенничество! Мы расторгнем всё через суд и заберем каждую копейку! Ты не получишь ни рубля!
Ира медленно встала. Оперлась о край стола, чтобы не упасть.
— Забирайте. Расторгайте. Но ребенка я обратно не засуну. И аборт делать не буду. Срок уже не позволяет по желанию, а по медицинским показаниям я подписывать не стану.
— Что? — Дима шагнул к ней. — Ты нас шантажируешь?
— Я ставлю условия. — Голос Иры стал жестким, как наждак. — Я рожаю. Но если вы отказываетесь от договора и забираете деньги, то и от ребенка вы отказываетесь официально. Я рожаю его для себя. И сразу сдаю в детдом.
— Ты тварь... — прошептала Алена. — Это наш ребенок! Наша кровь! Твоя там только матка! Ты просто инкубатор!
— Я больной инкубатор, который рискует сдохнуть раньше времени, — отрезала Ира. — И если я умру, моим детям останутся эти пятьсот тысяч. Это их единственный шанс не пойти по миру. Бабушка старая, пенсия двенадцать тысяч. На что они будут жить?
Она схватила свою дешевую сумку из кожзама.
— Думайте. Либо вы платите остаток и забираете ребенка, каким бы он ни был. Либо мы идем в суд, вы отсуживаете деньги, а я пишу отказную прямо в родзале.
Дверь хлопнула так, что на кухне зазвенели ложки в стакане.
Алена без сил опустилась на табуретку. Закрыла лицо руками. Плечи тряслись.
— Дим, что делать? Господи, что нам делать?
Дима подошел, положил тяжелую руку ей на плечо.
— Не знаю, Аленка. Честное слово, не знаю.
***
Следующие три недели превратились в ад.
Алена не спала. Вообще. Она лежала в темноте, слушая дыхание мужа, и прокручивала в голове страшные картинки.
Вот рождается ребенок. Без рук. Или с головой, полной воды. Или он кричит, не переставая, потому что у него внутри всё болит от метастазов, которые перешли через плаценту. Врачи говорили, что барьер работает, но разве можно верить врачам?
Ира не выходила на связь. Юрист, которого нашел Дима — дорогой, лощеный мужик в синем костюме, — сказал, что дело сложное.
— Понимаете, — говорил он, вертя в руках дорогую ручку 'Паркер', — формально она нарушила условия о здоровье. Но она не знала о раке на момент подписания. Это форс-мажор. Суд может встать на её сторону, защищая интересы плода. Но мы попробуем доказать, что она скрыла наследственность.
Алена цеплялась за эту мысль. Отсудить. Вернуть. Забыть как страшный сон.
Она больше не хотела ребенка. Страх выжег всё материнское чувство. Остался только животный ужас перед будущим с инвалидом на руках.
Однажды вечером, когда за окном лил противный октябрьский дождь, Алена не выдержала.
— Давай откажемся, — сказала она, глядя в свою тарелку с остывшим супом.
Дима даже не поднял головы.
— Ты уверена?
— Я не могу, Дим! — она швырнула ложку на стол. Бульон брызнул на скатерть. — Я не хочу растить овощ! Я не хочу всю жизнь работать на таблетки! Мы молодые, мы можем еще накопить. Найдем другую суррогатную. Здоровую!
— Нам по тридцать восемь, Алена. Пока накопим, будет за сорок.
— Ну и что?! Сейчас и в пятьдесят рожают!
Дима молчал. Долго. Желваки ходили на скулах.
— Хорошо. Если ты так решила. Идем в суд.
***
В день перед судом Алена поехала к Ире. Сама не знала зачем. Может, хотела посмотреть ей в глаза. Может, надеялась договориться без судей.
Адрес был в старом районе, среди обшарпанных пятиэтажек. Подъезд вонял кошачьей мочой и сыростью.
Алена поднялась на третий этаж. Позвонила в звонок, который хрипло каркнул.
Дверь открыла не Ира. Открыл мальчик лет пяти. В застиранной майке, с огромными испуганными глазами.
— Вам кого? — спросил он тихо.
— Иру. Маму твою.
— Мама спит. Ей плохо было.
Из глубины квартиры вышла девочка постарше. Худенькая, волосы собраны в тугой хвостик. В руках — учебник.
— Кто там, Ваня?
— Тетя какая-то.
Девочка подошла ближе. Осмотрела Алену с ног до головы. Взгляд у нее был не детский. Цепкий, оценивающий.
— Мама не может встать. У неё голова болит. Вы за деньгами пришли?
Алена опешила.
— Почему за деньгами?
— К нам все за деньгами приходят. Коллекторы приходили, дядя какой-то орал. — Девочка вздохнула, по-взрослому так. — Мама сказала, скоро всё отдаст. Когда братика родит.
Алена почувствовала, как к горлу подкатил ком.
— А вы... что ели сегодня?
— Макароны, — ответил мальчик и улыбнулся. — С сахаром!
Алена заглянула через плечо детей. В коридоре стояли стоптанные кроссовки, висело старое пальто. Бедность не просто кричала — она выла из каждого угла. Ободранные обои, запах жареного лука и старой пыли.
— Ваня, закрой дверь! — раздался слабый голос из комнаты.
Алена вздрогнула.
— Передайте маме... передайте, что я приходила.
Она развернулась и почти побежала вниз по лестнице. Ей было душно. Ей было стыдно. Но страх всё равно был сильнее стыда.
***
Суд был похож на фарс.
Душный зал, судья — уставшая женщина с высокой прической, которая явно мечтала о перерыве. Ира сидела с бесплатным адвокатом. Она похудела еще сильнее. Живот выпирал острым углом под широкой футболкой.
Двадцать четыре недели.
Адвокат Алены сыпал терминами. 'Нарушение пункта 4.1', 'сокрытие существенных обстоятельств', 'риск патологий'.
— Истица требует расторжения договора и возврата выплаченных средств в размере 450 тысяч рублей, а также освобождения от обязательств по принятию ребенка, — чеканил он.
Ира молчала. Когда ей дали слово, она встала с трудом.
— Я не знала о болезни, — сказала она тихо. — Рак нашли на двенадцатой неделе. Я могла сделать аборт. Врачи настаивали. Но я решила оставить.
— Ради денег? — выкрикнула Алена с места. Нервы сдали.
Судья постучала молотком.
— Истица, соблюдайте порядок!
Ира посмотрела на Алену. Прямо в глаза.
— Ради жизни. И да, ради денег тоже. У меня двое детей. Если я умру, им нужно что-то оставить.
— А если ребенок родится больным? — спросил судья. — Кто будет его содержать?
— Государство, — ответила Ира. — Биологические родители отказываются. Я — физически не смогу. Значит, детский дом.
В зале повисла тишина. Тяжелая, звенящая.
— Вы понимаете, что обрекаете ребенка на сиротство? — спросила судья, глядя на Алену.
Алена вцепилась в сумочку.
— Мы не заказывали больного ребенка! Мы платили за здорового! Это как... как товар с браком!
Как только она это сказала, поняла, что сморозила. Дима рядом закрыл глаза рукой.
Судья смотрела на нее с нескрываемым презрением.
— Товар с браком? Речь идет о живом человеке, гражданка.
Решение вынесли через час.
Договор расторгнуть. Обязательства снять. Но деньги — те самые 500 тысяч, которые уже были выплачены — оставить Ире как компенсацию за вред здоровью, полученный в ходе беременности.
Алена вышла из суда опустошенная. Вроде победили — ребенка забирать не надо. Но радости не было.
В коридоре Ира подошла к ним.
— Если он родится живым... — начала она.
— Не надо, — перебила Алена. — Не звони. Мы всё решили.
— Хорошо.
Ира развернулась и пошла к выходу. Медленно, держась за стенку. Алена смотрела ей вслед и видела, как дрожат худые плечи под дешевой курткой.
***
Прошло четыре месяца. Сто девятнадцать бесконечных дней.
Жизнь вернулась в колею, но колея эта была кривой. Алена работала, готовила ужины, смотрела сериалы. Дима молчал. Они почти перестали разговаривать. Тема ребенка стала табу.
В тот вторник Алена была на работе. Разбирала накладные, когда телефон на столе ожил.
Незнакомый номер.
Сердце пропустило удар. Она знала, кто это. Знала, хотя номер был не записан.
— Алло?
— Алена? — голос был похож на шелест сухой листвы.
— Ира?
— Я родила. Вчера.
Алена зажмурилась.
— Зачем ты звонишь?
— Просто... просто хотела сказать. Мальчик. Три двести. Восемь по Апгар.
— Здоровый? — вырвалось само собой.
— Врачи говорят, да. Никаких опухолей. Чистый.
Алена молчала. В трубке было слышно тяжелое дыхание Иры.
— Я завтра пишу отказную, — продолжила Ира. — У меня нет сил. Меня переводят в хоспис. Если вы не заберете... его переведут в дом малютки через пять дней.
— Мы не заберем.
— Я знаю. Просто... у него твои глаза. Серые.
Ира положила трубку.
Алена сидела, глядя в одну точку. В офисе шумел принтер, кто-то смеялся в коридоре. Жизнь шла. А где-то в казенной кроватке лежал мальчик с её глазами, который никому не был нужен.
Вечером она сказала Диме.
Он не удивился. Просто кивнул и ушел курить на балкон. Он не курил три года.
***
Через три дня Дима не пришел к ужину.
Алена звонила — абонент недоступен. Вернулся он только в десять вечера. От него пахло дождем и больницей. Тем самым специфическим запахом хлорки и лекарств, который ни с чем не спутать.
Он прошел на кухню, сел, не разуваясь.
— Ты был там? — спросила Алена.
— Был.
— Зачем?
— Хотел убедиться.
— И как? Убедился?
Дима поднял на нее глаза. В них стояли слезы. Первый раз за десять лет она видела, как плачет ее муж.
— Он такой маленький, Ален. И он... он наш. Я видел бирку. Там написано: 'Сын Ковалевой'. Но он не Ковалев. Он наш.
— Он может быть больным! — закричала Алена. — Рак может вылезти через год! Через пять лет! Ты готов хоронить ребенка? Ты готов?!
— Я не готов его бросать! — Дима ударил кулаком по столу. — Я держал его, Алена! Медсестра дала подержать. Он схватил меня за палец и не отпускал. Как будто знал.
— Это рефлекс! Хватательный рефлекс!
— Плевать мне на рефлексы! Это мой сын!
Он встал, подошел к ней вплотную.
— Завтра его документы уходят в опеку. Ира в реанимации, она уже ничего не решает. Если мы не приедем утром, его заберут в систему. И мы больше никогда его не увидим.
— Я боюсь, Дим... — Алена сползла по стене на пол. — Я так боюсь.
— Я тоже боюсь. Но если мы не поедем, я себя не прощу. И тебя не прощу. Мы просто сдохнем от ненависти друг к другу.
***
Утро было серым и мокрым. Апрель выдался холодным.
Они ехали молча. Дима вцепился в руль так, что побелели костяшки. Алена смотрела в окно на проплывающие мимо серые дома, серые деревья, серых людей.
В приемном покое роддома было тихо.
— Мы к Ирине Ковалевой, — сказал Дима в окошко регистратуры. — И по поводу ребенка.
Женщина в белом халате подняла на них глаза поверх очков.
— Ковалева? Которая суррогатная?
— Да.
Женщина вздохнула, отложила ручку.
— Умерла она. Полчаса назад.
Земля ушла из-под ног Алены. Она схватилась за стойку, чтобы не упасть.
— Как... умерла?
— Остановка сердца. Организм истощен. Врачи сделали что могли.
Дима побледнел.
— А ребенок?
— Ребенок в палате. Документы на перевод в дом малютки уже готовы, машина после обеда будет. Вы кто им приходитесь?
— Мы родители, — твердо сказал Дима. — Биологические родители. И мы его забираем.
Женщина посмотрела на них с сомнением.
— У вас документы на руках? Решение суда?
— У нас паспорт и совесть, — буркнул Дима. — Зовите главврача.
***
Процедура заняла четыре часа.
Их гоняли по кабинетам, требовали справки, звонили юристам. Помогло то, что в решении суда было прописано их биологическое родство. И то, что Ира, как оказалось, перед смертью успела подписать бумагу. Не отказную. А согласие на передачу ребенка биологическому отцу.
— Она до последнего ждала, — сказала медсестра, передавая Алене сверток. — Говорила: 'Они приедут. Я знаю, они хорошие люди, просто напуганы'.
Алена прижала сверток к себе. Он был теплым. Пах молоком и чем-то сладким.
Она откинула уголок одеяла.
Маленькое сморщенное личико. Закрытые глазки. Крошечный нос.
Он спал.
— Прости нас, — прошептала Алена. — Прости нас, Ира.
Дима стоял рядом, обнимал их обоих. Его плечи дрожали.
Они вышли на крыльцо роддома. Дождь перестал, но небо все еще было затянуто тучами.
Дима достал телефон.
— Надо позвонить её матери. Сказать про деньги. Те полмиллиона... мы должны отдать остаток.
— Да, — кивнула Алена. — И еще. Надо помочь с похоронами. И детям... Ване и Кате. Мы не можем их бросить.
— Не бросим.
Дима набрал номер.
Алена смотрела на сына. Вдруг он открыл глаза. Серые, мутные, как у всех младенцев. Но взгляд был внимательный.
Он закряхтел, завозился. Из-под пеленки высунулась крошечная ручка. Пальчики сжались в кулак.
Алена протянула свой мизинец. Малыш тут же ухватился за него. Крепко.
Страх никуда не делся. Он сидел где-то глубоко внутри, холодный и липкий. А вдруг болезнь проявится? А вдруг они не справятся? А вдруг...
Но теперь рядом со страхом было что-то еще. Теплое. Живое.
— Поехали домой, сынок, — сказала Алена.
Они сели в машину. Старенький 'Форд' завелся не с первого раза.
Впереди была долгая дорога. И долгая, сложная жизнь. Без гарантий. Без страховок.
Просто жизнь.