Я стоял у окна и смотрел, как ноябрьский дождь полосует Ленинградский проспект. Стеклопакеты хорошие, немецкие, ставил пять лет назад. Шума почти не слышно. Только легкая вибрация пола, когда внизу проходит метро.
Из кухни тянуло жареным луком и чем-то сладким, ванильным. Ненавижу этот запах. Моя жена, покойная Люба, никогда так не готовила. А вот жена Антона, Марина, любит, чтобы пахло «уютом».
Чужим уютом. В моей квартире.
— Дед, ну чего застыл? — голос Антона выдернул меня из оцепенения. — Иди одевайся. Такси через двадцать минут. Счетчик капает.
Я обернулся. Племянник стоял в дверях, вытирая руки полотенцем. Синим, махровым. Тем самым, что мне подарили коллеги на юбилей завода.
— Положи, — тихо сказал я.
— Что? — не понял он.
— Полотенце положи. Оно моё.
Антон закатил глаза. Театрально так, как делают подростки, когда родители просят вынести мусор. Швырнул полотенце на спинку стула.
— Началось. Андрей Васильевич, давай без сцен. Мы же всё обсудили. Ты сам подписал бумаги. Место шикарное, элитное. Там сосны, воздух. Не то что здесь, газами дышать.
Я молчал.
Конечно, подписал. Полгода назад, когда давление скакнуло за двести, и я думал, что всё, конец. Антон тогда примчался, бульон возил, врачей оплачивал.
«Дядь Андрей, давай оформим ренту. Я буду ухаживать, помогать. А то мало ли мошенников».
Оформили.
Только в договоре мелким шрифтом было прописано право опекуна определять «место проживания рентополучателя в целях обеспечения лучшего ухода».
Лучший уход.
— Пап, а дедушка надолго уезжает? — в коридор выбежал пятилетний Никита. Хороший мальчишка. Глаза Антоновы, хитрые.
— Навсегда, сынок, — буркнул Антон, застегивая куртку. — Дедушке там будет весело. Там много других дедушек.
Навсегда. Слово упало, как крышка гроба.
Мы ехали молча. Антон нервно барабанил пальцами по рулю своего кредитного «китайца».
— Ты, дед, пойми, — вдруг заговорил он, глядя на дорогу. — Нам тесно. Никита растёт, скоро в школу. Маринка второго хочет. А у тебя трешка — восемьдесят квадратов! Сталинка! Ну куда тебе одному столько? Пыль собирать?
— Я эту квартиру заработал, — сказал я, глядя в окно. — Тридцать лет в конструкторском бюро.
— Заработал, заработал, — отмахнулся он. — Сейчас другое время. Ресурс должен работать. Мы эту квартиру сдавать не будем, сами жить будем. А тебе я оплачиваю пансионат. Знаешь, сколько месяц стоит? Шестьдесят тысяч! Плюс тебе на руки десятку даю. На сигареты, на кефир. Где ты еще так жить будешь?
Шестьдесят тысяч. А моя квартира здесь, на Аэропорте, стоит миллионов тридцать. И аренда такой — сотка минимум. Хорошая арифметика у племянника. Выгодная.
Первый дом назывался «Золотая осень». Красивый фасад, сайдинг под кирпич, высокий забор. Внутри пахло хлоркой и тушеной капустой.
Директриса, женщина с натянутой улыбкой и холодными глазами, встретила нас в холле.
— Андрей Васильевич, добро пожаловать! У нас режим, пятиразовое питание, досуг. Вам понравится.
Антон быстро подписал акты передачи, сунул мне в руку конверт с деньгами.
— Ну, бывай, дед. Я в воскресенье наберу. Может быть.
И убежал. Даже не обнял.
Соседом оказался Семён Петрович, бывший полковник. Он лежал на кровати, отвернувшись к стене, и слушал радио.
— Новенький? — спросил он, не поворачиваясь.
— Новенький.
— Надолго?
— Племянник сказал — навсегда.
Полковник хмыкнул.
— Тут «навсегда» долго не длится. Год-два — и на погост. Скука смертная.
Скука была не то слово. Это был вакуум.
Подъем в семь. Завтрак. Таблетки. Обед. Тихий час. Полдник. Телевизор. Ужин. Отбой.
День сурка.
На пятый день я не выдержал. Вышел за территорию — охрана спала — и дошел до ближайшего «Магнита». Купил бутылку коньяка. Не самого дорогого, но и не сивуху. Просто чтобы почувствовать вкус жизни. Вкус свободы.
Мы с Петровичем распили её вечером, под новости. Тихо, интеллигентно. Вспоминали молодость. Я рассказывал про жену, про то, как мы в Гагры ездили в 80-м. Он — про службу в ГДР.
Утром был скандал.
Нянечка нашла пустую бутылку.
— Вы что себе позволяете?! — визжала директриса. — У нас режим! У нас безалкогольная зона!
Вызвали Антона.
Он приехал злой, с работы сорвался.
— Дед, ты что, совсем? Я такие бабки плачу, а ты бухаешь?
— Я не бухаю, — спокойно ответил я. — Я выпил пятьдесят грамм. Имею право. Я взрослый человек.
— Здесь ты не человек, ты пациент! — рявкнул он. — Тебя отсюда выселяют. За нарушение режима.
— И куда? Домой? — у меня екнуло сердце.
— Ага, разбежался. В другой пансионат. Подешевле. Раз хорошее отношение не ценишь.
Второй дом назывался «Уют». Название — издевательство.
Комнаты на четверых. Душно. Окна не открываются — «защита от суицида». Контингент тяжелый: двое лежачих, один с деменцией, постоянно зовет маму.
Я спасался в холле. Там сидела Валентина Ивановна. Шестьдесят восемь лет, бывшая учительница музыки. Ясная голова, живые глаза, только ноги подводят — ходит с палочкой.
Мы нашли друг друга, как два выживших на необитаемом острове.
— Андрей Васильевич, а давайте я вам почитаю? — предлагала она. — У меня Чехов есть.
И она читала. А я слушал и забывал про запах мочи в коридоре, про храп соседей, про то, что моя квартира теперь чужая.
Однажды вечером, после ужина, в холле включили музыку. Старый вальс.
— Потанцуем? — предложил я.
Валентина засмеялась, опираясь на палочку.
— Я же упаду!
— Я держу. Крепко.
Мы танцевали. Медленно, неуклюже переступая ногами. Я прижал её к себе чуть крепче, просто чтобы поддержать. Мне хотелось тепла. Человеческого тепла.
Мимо проходила санитарка Оля, деваха лет двадцати пяти, вечно в телефоне.
— Эй! — крикнула она. — Вы чего там жметесь? А ну разошлись! Ишь, любовники нашлись!
— Мы просто танцуем, — сказал я.
— Знаю я ваши танцы! Руки убрал!
Она написала докладную. «Недостойное поведение, сексуальные домогательства к пациентам».
Антон приехал с врачом-психиатром. Частным, разумеется.
— Гиперсексуальность на фоне сенильной деменции, — поставил диагноз доктор, даже не поговорив со мной. — Нужны седативные.
— Что? — я опешил. — Какая деменция? Я таблицу умножения помню, я стихи Есенина наизусть читаю!
— Дед, помолчи, — оборвал Антон. — Врачу виднее. Будешь пить таблетки. И поедешь в другое место. Строгого режима.
— Антон, — я схватил его за рукав. — Антон, это же я. Твой дядя. Я тебя на велосипеде учил кататься. Зачем ты так?
Он отдернул руку.
— Затем, что ты мне жизнь портишь. У меня ипотека за дачу, у меня работа, а я должен по твоим притонам мотаться.
Пятый пансионат был похож на тюрьму. Высокий забор, колючая проволока. На окнах решетки.
«Тихая гавань».
Здесь из меня сделали овощ. Таблетки давали утром и вечером. От них в голове была вата. Я забывал слова. Забывал, какой сегодня день. Сидел на стуле и смотрел в стену.
Иногда, в минуты просветления, я понимал: надо выбираться. Иначе я здесь сдохну.
Я перестал пить таблетки. Прятал их за щеку, потом выплевывал в унитаз.
Через неделю разум прояснился. Вернулась злость.
Я нашел телефон адвоката в старой газете. Попросил у охранника позвонить — за пачку сигарет.
Адвокат, молодой парень по имени Сергей, выслушал.
— Попробуем расторгнуть договор ренты, — сказал он. — Вас же пичкают препаратами без показаний. Это статья.
Суд назначили через два месяца.
Антон пришел с адвокатом — женщиной-акулой в дорогом костюме.
— Ваша честь, — вещала она. — Мой клиент — святой человек. Он тратит огромные суммы на содержание дяди. Вот чеки. Вот заключения врачей: пациент агрессивен, склонен к бродяжничеству, алкоголизму и сексуальной распущенности.
Судья листала дело.
— Истец, вы подтверждаете, что употребляли алкоголь в учреждении?
— Было дело. Пятьдесят грамм. От тоски.
— Подтверждаете, что пытались уйти?
— Пытался. Потому что это не жизнь.
— Но вы сами подписали договор. Племянник условия выполняет: оплачивает проживание, питание, лечение.
— Лечение?! — я вскочил. — Они меня галоперидолом кололи!
— Это назначение врача, — парировала акула.
Суд отказал.
Я вышел из зала суда, опираясь на трость. Ноги дрожали.
Антон стоял у машины.
— Ну что, дед? Повоевали?
— Повоевали.
Он подошел ближе.
— Я нашел новый пансионат. Последний. Если тебя и оттуда выгонят — пойдешь в психушку. Понял?
— Понял.
— Там инструкция. Список правил. Тридцать пунктов. Выучи наизусть.
Я взял листок. Буквы прыгали перед глазами.
Запрещается покидать территорию.
Запрещается хранение продуктов.
Запрещается обсуждать администрацию.
Пациент обязан быть благодарным опекунам.
— Пункт двадцать восемь, — прочитал я. — Быть благодарным.
— Именно, — кивнул Антон. — Запомни.
Он отвез меня на съемную комнату — перекантоваться пару дней.
Комната в Бирюлево. Восемь квадратных метров. Запах кошачьей мочи. Хозяйка, баба Маша, глухая на одно ухо.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду.
Мы сидели на кухне.
— Выгнали? — спросила.
— Вроде того. Квартиру отдал. Теперь вот... по инструкции живу.
Она вздохнула.
— Мой тоже квартиру на внучку переписал. Думал, досмотрит. А она его — в дом престарелых. Через месяц помер. Сердце.
— Тоска, — сказал я.
— Она самая. Тоска и обида.
Я вернулся в комнату. Лёг на раскладушку. Пружина впилась в бок.
В моей квартире сейчас, наверное, ужин. Марина жарит котлеты. Никита смотрит мультики. Антон сидит в моем кресле.
Они живут. А я существую.
Я взял инструкцию. Перечитал.
«Запрещается... Запрещается... Запрещается...»
Ни одного слова «Можно». Ни одного слова «Жить».
Завтра Антон приедет. Повезет в шестой дом.
Я должен выучить правила. Стать тихим. Стать мебелью.
Я закрыл глаза.
А что, если не учить?
Что, если сказать ему: «Антон, иди к черту»?
Остаться здесь, у бабы Маши. Снять комнату. Жить на десять тысяч. Спать на раскладушке. Слушать шум МКАДа.
Зато никто не запретит выйти в магазин. Никто не запретит купить чекушку. Никто не запретит обнять женщину.
Свобода. Нищая, голодная, одинокая свобода.
Или сытая тюрьма за высоким забором?
Телефон пискнул. СМС от Антона:
«Дед, будь готов к десяти. Не забудь выучить бумажку. Это твой билет в жизнь».
Я посмотрел на экран. Потом на инструкцию.
Потом подошел к окну. Москва светилась тысячами огней. Где-то там была моя прошлая жизнь.
Я взял листок с правилами. Разорвал пополам. Потом еще раз. И еще.
Бросил обрывки в мусор.
Билет в жизнь, говоришь?
Нет, Антоша. Это билет в смерть. А я еще пожить хочу.
Завтра будет тяжелый день. Придется идти в банк, блокировать карту, объясняться с полицией.
Но это будет завтра.
А сейчас я пойду к бабе Маше. Скажу, что у меня есть анекдот про Штирлица, который она точно не слышала. И, может быть, мы даже выпьем чаю. С сахаром.
Я лег обратно на раскладушку. Пружина давила в бок, но мне почему-то было удобно.
Впервые за полгода я засыпал без таблеток. И без инструкции.
А Антон... пусть пишет свои правила детям. Боюсь только, когда придет его время, они читать их не станут. Просто сменят замки.
Бумеранг — он ведь без правил летает.