1
“Опять уставились, что им всем надо”, — подумал Геннадий, заходя в лифт. “Всегда смотрят. Всегда ждут чего-то.”
Лифт пах чужими парфюмами.
Он прижался к стенке, стараясь занять как можно меньше места. Вошла соседка с собачкой с третьего этажа.
— О, Гена! Как работа? — голос звонкий, пронзительный.
—Не Гена. Геннадий. Две "н". Целых две, — выдавил он, глядя на светящиеся цифры. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Шестой.
Дверь открылась. Он выскочил, не прощаясь. За спиной услышал: — Странный какой...
Коридор. Дверь. Ключ. Щелчок замка — звук безопасности.
***
Квартира встретила его тишиной. Геннадий прислонился спиной к двери, закрыл глаза.
“Дыши. Просто дыши. Четыре секунды вдох. Семь — задержка. Восемь — выдох.”
Не помогало. В груди что-то сжималось, будто невидимая рука схватила сердце. Он знал это чувство — почему всем нужно говорить. Я их не знаю. Они меня не знают. Даже имя нормально произнести не могут.
***
Пойду готовить.
Он скинул куртку, бросил на стул. Ботинки снял, поставил криво. Вернулся, поправил.
Кухня. Холодильник открылся с шипением. Баклажаны. Два. Фиолетовые, холодные.
"Почему именно фиолетовый? Кто решил, что баклажаны должны быть фиолетовыми? А если бы они были оранжевыми? Или в полоску?"
Нож в руке дрожал. Сначала сильно. потом едва заметно. Геннадий сжал рукоять так, что костяшки побелели.
“Соберись. Ты контролируешь нож, а не он тебя.”
Лезвие опустилось. Раз — тонкий срез. Два. Три. Кружочки ложились неровно, криво. Он сгреб их в мусорку, начал заново.
“Идеально. Должно быть идеально. Иначе... иначе что?”
Соль. Посыпал щедро, слишком щедро. ”Пусть плачут.”
Пока баклажаны отдавали горечь, он взял помидоры черри.
“ Двадцать четыре. Всегда двадцать четыре. Почему? Так надо.”
Разрезал первый. Семена вытекли на доску.
“Как маленькие желтые глаза. Смотрят.”
— Отстаньте! — выкрикнул он в пустоту.
Тишина ответила ему эхом. Геннадий засмеялся — сухо, беззвучно. “Разговариваешь сам с собой. Классика.”
Яйца. Шесть. Он разбил первое — желток порвался, растекся.
“Неидеально. Все неидеально сегодня.”
— Пофиг, — прошептал он. — Всем пофиг.
Сковорода. Масло. Нагрев. Баклажаны зашипели, затанцевали на раскаленной поверхности. Дым поднялся к потолку. Геннадий вдыхал запах, как наркотик.
Добавил помидоры. Звук изменился — стал влажным, сочным.
“Как будто что-то живое жарится.”
Именно тогда он услышал.
Тук.
Не стук. Не удар. Просто... тук. Как будто кто-то постучал одним пальцем. Вежливо. Нерешительно.
Геннадий замер.
“Не начинай. Не начинай эту игру.”
Тук-тук.
Громче. Настойчивее.
“Это ветер. Или соседи. Или ты сходишь с ума. Шестой этаж, какие соседи.”
Он медленно повернул голову. Окно. Темнота. Снег. Ничего.
Тук-тук.
Теперь громко. Ясно. Неоспоримо.
Сердце заколотилось где-то в горле. Руки стали влажными.
“Не открывай. Убеги. Куда. Это мой дом.”
Ноги понесли его к окну сами. Шаги гулкие по кафельному полу. Рука потянулась к форточке.
“Не делай этого. Закрой глаза. Вернись к плите.”
Но он уже открывал. Ручка повернулась со звуком приговора.
Холод ворвался, обжег лицо. Птица — черная, большая, стремительная.
***
Влетел ворон.
Геннадий отпрыгнул, ударился о плиту. Сковорода с грохотом упала на пол. Омлет расползся по кафелю желтой лужей, украшенной красными помидорами и темными баклажанами.
Птица села на люстру. Люстра закачалась. Хрустальные плафоны бросали по стенам сумасшедшие блики.
Они смотрели друг на друга. Человек на полу, в луже яиц и овощей. Птица на люстре, черная как провал в реальности.
“Уйди”, — подумал Геннадий.
Ворон склонил голову. Глаза блестели.
—Я сказал — уйди.
— Каррр, — произнес ворон вслух. Но в голове Геннадия прозвучало что-то другое. Не звук. Смысл.
“Устал?”
Геннадий моргнул: —Что?
“Спросил — устал? Вижу — устал. Пахнешь усталостью. И страхом.”
Он приподнялся на локтях.
—Ты... ты говоришь?
“Ты тоже говоришь,”, — ответил ворон. “Просто не вслух. И не с теми.”
Геннадий медленно встал. Вытер руки о фартук.
—Я схожу с ума. Это галлюцинация. Нервный срыв.
“Просто наконец начал слышать.”
Птица спланировала вниз, села на спинку стула. Была крупной и спокойной.
— Почему ты здесь? — спросил Геннадий.
“Потому что ты позвал.”
—Я не звал.
“Сам же сказал, только не люди".
Геннадий почувствовал, как по спине побежали мурашки.
Он подошел к упавшей сковороде, посмотрел на омлет на полу.
—Я испортил ужин.
“Ты можешь приготовить новый”.
Геннадий поднял сковороду, поставил в раковину. Потом повернулся к ворону.
— Что ты хочешь? Кто ты?
“Сосед”, — ответил ворон. “С шестого этажа.”
Он кивнул клювом в сторону окна. Геннадий подошел, посмотрел. В доме напротив, на том же этаже, горел свет. В окне стояла фигура. Женская? Мужская? Неясно.
—Она? — спросил он.
“Она”, — подтвердил ворон.
—И что ей от меня нужно?
Ворон взмахнул крыльями.
—Подожди, — мысль вырвалась неожиданно даже для самого Геннадия. —Ты... вернешься?
Ворон уже был в воздухе. Летел к открытой форточке.
“Если позовешь”, — донеслось в голове.
Черная тень растворилась в черноте ночи. Геннадий стоял у окна, глядя на свет в доме напротив.
Фигура в том окне подняла руку. Открыла форточку, впустила ворона.
Свет погас.
Геннадий закрыл форточку. Повернулся, посмотрел на кухню — разлитый омлет, разбросанные овощи.
Он стал убирать, мыть пол.
В голове звучал один вопрос: “А что, если позвать?”