Уважаемые читатели! История любви Сергея и Татьяны под названием «Возвращение из прошлой жизни» оказалась не совсем обычной «love story», каких в «Дзене» каждый день публикуется великое множество. У меня, по сути, получилась небольшая повесть, в которой нашлось место и душевным переживаниям, и драматическим коллизиям, и трагическим эпизодам. Но я обещаю, что впереди вас ждёт полноценное завершение любовной истории Сергея и Татьяны с драматической и эмоционально насыщенной развязкой. Приятного чтения.
Письмо Татьяны
Этот день точно не сложился. После утреннего развода меня вызвал в канцелярию командир взвода лейтенант Афанасьев, и пока я стоял перед ним навытяжку, устроил разнос в формате, не предусмотренном ни в одном воинском уставе. По версии Афанасьева, я, как начальник дизельной передвижной электростанции развёл на объекте грязь и бардак, распустил подчинённых, самоустранился от организации и проведения практических занятий с курсантами, ну и т.д. и т.п.
Слова, которыми всё это втолковывал мне лейтенант, я даже приводить не хочу. Честно скажу, никогда от взводного не слышал подобных идиоматических выражений. И вообще, всё это было несколько странно.
Саша Афанасьев только в прошлом году окончил наше военное училище, и был всего на пару лет старше меня. Мы, дембеля, в приватных беседах нередко обращались к нему по имени, без всяких там «товарищ лейтенант». Вообще, парень он был замечательный, с ним можно было договориться по многим вопросам. И вот тебе «на»! Строго говоря, если вникнуть в суть обвинений, выдвинутых в мой адрес, то были они отнюдь не беспочвенными. Это я и сам понимал. Что-то в последние дни сломалось во мне. Накатила какая-то апатия, безразличие ко всему.
В ангаре, где стоял наш кунг с дизельной электростанцией, я появлялся теперь через раз, перепоручив все текущие дела старшему мотористу ефрейтору Сидоренко. Даже практику с курсантами передоверил вести ему. А сам закрывался в небольшой каптёрке, где на стеллажах и полках хранились инструменты, спецодежда, различный нужный инвентарь. Там же в углу примостился небольшой металлический столик, где мы с ребятами в свободное время гоняли чаи, а случалось — и кое-что покрепче. Но главным предметом в мебельном гарнитуре каптёрки была кушетка. Приказав Сидоренко до обеда меня не кантовать, я часами валялся на этой чудесной лежанке. Сказать, что в эти минуты я о чём-то усиленно размышлял, над чем-то сосредоточенно думал, нельзя, потому, что это был бы самообман. Так, крутились в голове кое-какие мыслишки, жалкие остатки той большой психологической бури, что разразилась в моей голове две недели назад. Да, ровно две недели назад я получил это злополучное письмо.
Словно подслушав мои мысли, лейтенант Афанасьев вдруг прерывает воспитательный процесс, и, жестом подзывает меня к себе.
— Ладно, Сергей, хватит тянуться, — абсолютно спокойным голосом говорит он, словно и не было только что десятиминутной взбучки. — Садись и рассказывай, что там за письмо?
Странные, чёрт возьми, происходят метаморфозы с нашим внутренним «я». Ещё пару минут назад, когда в мой адрес сыпались громы и молнии, я почти дрожал от обиды и злости на лейтенанта. Был готов наговорить ему грубостей. Но вот он усаживает меня на стул, называет по имени, а не «младший сержант Негулин», и я таю. Я всё прощаю лейтенанту Афанасьеву, его тон, его лексику, потому, что понимаю — он, в общем-то, прав. Никакие личные дела не должны влиять на службу. Мы в канцелярии одни, поэтому я также называю его по имени.
— Ты прости, Саня. Всё, что ты говорил — по делу. Виноват, исправлюсь! Просто в последние дни байда какая-то в голове.
— Вижу, что байда, поэтому и устроил тебе разнос, — мягко говорит лейтенант и кладёт руку на моё плечо. — Но, я должен быть уверен, Сергей, что мне больше не придётся прибегать к подобным мерам, как сегодня. Поэтому я должен знать причины твоего разгильдяйства. Вы же дембеля! Какой пример подаете молодым! И не уходи от ответа, я жду.
Я молчу. Саша берёт стул, усаживается напротив и устремляет на меня свои голубые глаза. И я вижу в них озабоченность и тревогу. Лейтенант берёт со стола пачку «столичных» и протягивает мне: — Закуривай.
Я вытаскиваю сигарету, лейтенант чиркает зажигалкой, даёт прикурить мне, прикуривает сам. Сидим, дымим…
— Послушай, Сергей, — все мы через это прошли. Не ты первый, не ты последний. Знаешь, у меня история любви была, пожалуй, похлеще, чем у Ромео и Джульетты.
Я с интересом смотрю на лейтенанта.
— Что-то ты об этом не рассказывал, — говорю.
— Да так, повода не было, — задумчиво произносит Афанасьев. — Может как-нибудь и поведаю. Одно могу сказать, не взял бы тогда себя в руки – стал бы зеком, а не офицером. Он замолкает и выжидательно смотрит на меня.
Я в последний раз затягиваюсь «столичной», решительно гашу сигарету в пепельнице, лезу в карман камуфляжа, достаю письмо и протягиваю его Афанасьеву.
— Вот, ознакомься, — произношу, как мне кажется, небрежным тоном.
Лейтенант вытаскивает из конверта исписанный мелким почерком листок из школьной тетрадки. Всего один листок, который всё перевернул в моей жизни. Текст письма я знаю наизусть, и пока командир бегает глазами по строчкам и разбирает незнакомый почерк, я успеваю в памяти повторить его дважды. Вот он:
«Сергей! Я долго думала, написать тебе, или нет. Ведь ты знаешь, я не люблю оправдываться. А писать тебе в сложившейся ситуации — значит непременно объясняться, оправдываться, и в итоге остаться виноватой. Но потом решила: напишу и всё объясню сама. Ибо обязательно найдутся доброхоты, которые сообщат тебе об этом, и, конечно, постараются расписать, какая я подлая, неверная, и вообще последняя сволочь. Но поверь, Сергей, я ни то, ни другое, ни третье. Я обыкновенная слабая женщина. Я в последнее время реву по ночам в подушку, потому, что никто не может и не хочет понять меня, никто не видит, как мне плохо. Потому что все мужчины эгоисты и собственники, и не способны понять женских чувств, а тем более, женских страданий. Да! Да! Именно страданий. Мне трудно тебе это объяснить, но поверь — это не твоя, а моя трагедия. Одновременно моё и счастье, и трагедия, в том, что я встретила другого. Неважно, кто он, не об этом сейчас речь.
Сергей! Ты не думай, что я забыла тебя и всё, что было между нами. Я всё прекрасно помню, как провожала тебя в армию и обещала ждать. Помню наш последний поцелуй у вагона. Помню свои слёзы и всё-всё-всё… Но потом случилось то, что случилось. Я долго боролась со своими чувствами, пыталась разобраться в себе, понять, что произошло. Сегодня мне ясно одно: мы с тобой не можем быть вместе. Иначе это стало бы страданиями для нас обоих. Вот почему я решилась на это письмо. Но ты не переживай сильно. Более того, можешь считать эту историю банальной. Ведь по большому счету, так оно и есть. И вообще, как сказал поэт, «всё пройдёт, как с белых яблонь дым…». Я уверена, всё у тебя наладится, ты встретишь большую любовь и будешь счастлив. Такой любви я тебе всем сердцем желаю. Это моё последнее письмо, Сергей. Забудь меня, не пиши мне больше. И после возвращения из армии не ищи со мною встреч. Так будет лучше. Прости! Таня».
Афанасьев, наконец, дочитал листок, затем аккуратно сложил его вдвое, сунул обратно в конверт и протянул мне.
Я беру конверт и небрежно запихиваю его на прежнее место. Взводный закуривает и с задумчивым видом смотрит в окно. Я тоже тянусь за сигаретой.
— А знаешь, — нарушает молчание лейтенант, — умная у тебя девушка. Всё очень здраво рассудила. И я её понимаю.
Эта его фраза выбивает меня из колеи. Нет, не таких слов я ожидал сейчас от командира. Я предполагал, что, прочитав это предательское, иначе не скажешь, послание, он разразится гневной тирадой в адрес изменницы, смешает её с грязью, а потом ободряюще хлопнет меня по плечу и произнёсет что-нибудь типа «плюй на всё - береги здоровье», или что-то в этом роде. Поэтому я с недоумением смотрю на Афанасьева. Заметив в моих глазах растерянность, командир усмехается и в самом деле хлопает меня по плечу.
— Ничего, сержант, всё обойдётся, поверь. Будет и на твоей улице праздник. А что касается твоей Татьяны, видно не было у неё большой любви, и она честно тебе об этом написала. Так что не поливать её последними словами нужно, а сказать ей большое спасибо. И когда ты это поймешь, сам будешь ей благодарен.
Нет, я этого не понимаю и не хочу понимать.
— Почему, чёрт возьми, я должен её благодарить? — мрачно интересуюсь я у Афанасьева. — Ведь она сломала мне жизнь. Ты же знаешь, Саня, два года я ни о ком, кроме неё, не думал. Все два года я ждал от неё писем. Я считал её искренней, и был уверен, что она меня любит. А теперь что мне делать?
— Что делать, что делать, — барабанит пальцами по столу Афанасьев. — Можно, конечно, застрелиться. Личный «калашников» у тебя есть. Хлопотно, правда, комиссии потом замордуют. Придерутся, что патроны не по назначению используются. Проще, пожалуй, повеситься, или утопиться, благо, Волга рядом. Хотя и тут имеются свои сложности.
Свой монолог Афанасьев произносит будничным тоном без тени улыбки на лице, и я не могу понять, это он серьёзно говорит, или так шутит. Я с подозрением смотрю на лейтенанта, а тот на меня. Какое-то время мы молча сверлим друг друга глазами. Всё же я замечаю во взгляде командира едва уловимую усмешку, и тут же в ответ мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке. А спустя минуту я не могу удержать рвущегося наружу смеха. Хохочет и взводный.
— А ты в самом деле решил, что я перебираю варианты подходящего самоубийства? —сквозь смех спрашивает Афанасьев. И не дожидаясь ответа, продолжает неожиданно серьёзно: — Все проблемы в этом мире имеют своё решение. Запомни это, Сергей. Вот ты спрашиваешь: что делать? Отвечу кратко: жить. Взять себя в руки и нормально дослужить. Ведь у тебя, чёрт возьми, дембель на носу. Через полтора месяца ты уже будешь на гражданке, совершенно свободный человек. И всё у тебя впереди: работа, учёба, новые друзья, новые девушки… Целая жизнь впереди! А ты заладил: сломала жизнь! Что делать!
Взводный тушит сигарету, морщится от угарного запаха окурков, которых в пепельнице уже целый штабель:
— Кстати, один практический совет дать всё же могу. Знаешь пословицу: клин клином выбивают? Вот и возьми её на вооружение.
— На какое вооружение? — непонимающе смотрю на Афанасьева.
— Похоже, совсем у тебя мозги набекрень, — смеётся тот. — Ну найди ты себе девчонку, чтоб захватила так, чтоб ни о ком больше даже думать не мог. Теперь понятно? Тем более, сделать это совсем не сложно. Вспомни, в каком городе служишь! Ведь у нас на одного мужика сколько женщин приходится? — Афанасьев хитро смотрит на меня.
— Три с половиной, — заканчиваю я известную всему личному составу части цитату неизвестного любителя статистики.
— А коль так, то вот тебе мой приказ: вечером шагом марш в увольнение! — Афанасьев лезет в верхний ящик канцелярского стола, достаёт чистый бланк увольнительной записки с большой круглой печатью, заполняет её, ставит размашистую подпись и протягивает записку мне: — Уволен с восемнадцати до двадцати четырех часов. А пока отправляйся в свой кунг. Там курсанты из шестой роты на практике. Они тебя, поди, уже обыскались…
После сеанса у «психотерапевта»
Сказать, что после беседы с Афанасьевым мучившая меня две недели депрессия в один момент исчезла, было бы преждевременно. Однако, выйдя из канцелярии, я впервые вздыхаю полной грудью. И мысли в голове не путаются, и не бегут в суматошном ритме. Направляюсь в автопарк, шагаю мимо казарм, санчасти, столовой, бани, здороваюсь за руку со знакомыми, отдаю честь встречным офицерам, и вдруг понимаю, что сегодня окружающую обстановку воспринимаю как-то иначе, нежели последние две недели. Может причиной тому прекрасный апрельский солнечный день? А может эти молодые нежные листочки, которыми буквально в два дня покрылись липы и берёзки, высаженные вдоль дорожек и вокруг строевого плаца? Вот эти зазеленевшие газоны с жёлтыми головками одуванчиков? Эти красные тюльпаны, что распустились на клумбе напротив гарнизонного дома офицеров?
И уж совсем неожиданно меня вдруг охватывает забота о дизеле, у которого давно постукивают клапана, и, следовательно, не мешало бы снять головку блока и покопаться в движке. Генератор тоже нуждается в профилактике. Коллектор уже почернел весь. Вот задам я, наверно, этому Сидоренке…
Короче, иду и удивляюсь сам себе: надо же, какая перемена в мозгах! В тех самых, которые ровно две недели были забиты чёрт знает чем, только не мыслями о службе. Похоже, полученный от начальства нагоняй пошёл на пользу. И о письме в данный момент вспоминаю почти спокойно, без истерики. Может и прав лейтенант: клин надо выбивать клином…
Захожу в ангар и у кунга нос к носу сталкиваюсь с недобрым словом упомянутым ефрейтором Сидоренко.
— Товарищ начальник передвижной дизельной электростанции! — докладывает вытянувшись в струнку ефрейтор. — Первое отделение четвёртого взвода шестой роты в составе двенадцати курсантов для проведения практических занятий построено. Старший моторист-инструктор ефрейтор Сидоренко.
— Вольно! — машу я ему рукой, и он дублирует команду практикантам.
Я прохожу вдоль нестройного ряда курсантов-первокурсников, окидываю взглядом безусые лица будущих офицеров…. Пока они совсем ещё мальчишки. Но через три года эти ребята наденут лейтенантские погоны и разъедутся по всей нашей необъятной стране…. И в каком бы дальнем или ближнем гарнизоне они не оказались, везде им придётся нести нелёгкую офицерскую службу. А для этого нужно много уметь и знать. В том числе и устройство передвижной дизельной электростанции. В каком-нибудь таёжном краю, вдали от цивилизации и стационарных энергосистем, передвижная дизельная электростанция может оказаться единственным источником электричества. Любой офицер должен уметь пользоваться ею, как умеет стрелять из личного «пээма». А если потребуется, то и починить.
Не сомневаюсь, теорию и схемы курсанты уже освоили. Этому преподаватели их научили. Наша с Сидоренко задача — дать ребятам почувствовать станцию, что называется, руками. А как это сделать? Есть только один способ, его я и довожу до личного состава отделения:
— На сегодняшнем практическом занятии мы займёмся демонтажём дизельного двигателя. Необходимо снять головки блока цилиндров, разобрать клапанный механизм, извлечь поршни и шатуны. Словом, провести полную ревизию деталей. Командуйте, товарищ ефрейтор, — обращаюсь я к старшему мотористу.
Затем захожу в свою каптёрку, бросаю взгляд на металлический стол, заваленный отвёртками, гаечными ключами, пассатижами, ёмкостями с машинным маслом, ветошью и ещё Бог знает чем, затем на кушетку. Считай, две недели я в состоянии меланхолии валялся на этой чёртовой лежанке. Прислушиваюсь к внутренним ощущениям, но внутри тишина. Никто не шепчет: «Приляг, пошли всё в пень, ведь у тебя горе, и тебе ни до кого и ни до чего нет дела.…». Надо же! Всего один сеанс у психотерапевта Афанасьева, а результат налицо.
Я с удовлетворением хмыкаю, выхожу из каптёрки, наблюдаю, как курсанты старательно крутят болты и гайки, наконец, не выдерживаю, обращаюсь к одному парнишке:
— Товарищ курсант, передайте мне торцевой ключ на семнадцать.
Парнишка с готовностью поворачивается к ящику с инструментами, находит ключ и протягивает его мне. Принимаю инструмент и с азартом принимаюсь за дело…
(Продолжение следует)