— Олег, она у тебя прямо как цыганка с вокзала — только по руке не гадает! — Вероника допила валериановые капли и тряхнула светлыми волосами. — Короче, выбирай: или я, или твоя мамочка.
Он погладил жену по плечу, стараясь не думать о том, что произошло час назад. Тамара Семёновна пришла на первый день рождения внука Глеба, просидела ровно сорок минут, так ни разу толком и не улыбнувшись. А перед уходом, застегивая старенькое пальто, обронила небрежно:
— На твоём месте я бы сделала ДНК-тест.
Вероника в тот момент стояла в трёх шагах, у неё мгновенно вспыхнули щёки и шея красными пятнами. Олег Викторович решил, что от возмущения — какое право имеет свекровь так оскорблять невестку? Хотя... почему Ника вообще так отреагировала? Невиновному человеку было бы просто смешно.
Но он отогнал эту мысль. Мать просто стареет, вот и всё. Ей семьдесят три, она имеет право на странности.
Олег считал себя везучим мужчиной. После двадцати пяти лет брака жена умерла от инсульта — быстро, без мучений, но он остался один в сорок шесть. Дочка Лариса давно жила в Германии с семьёй, звонила на праздники, приезжала раз в год. Он сидел в пустой трёшке, смотрел телевизор и понимал: старость подкрадывается незаметно. Ещё пара лет — и он окончательно превратится в того дядьку, которого жалеют соседи.
А потом на корпоративе у коллеги он увидел Веронику.
Двадцать девять лет, блондинка, фигура — чтобы оглядывались. Работала в туристическом агентстве, говорила о Мальдивах и Бали так, будто сама там родилась. Олег почувствовал себя двадцатилетним. Она улыбалась ему, не отводила глаз, задавала вопросы о работе. А он был заместителем директора строительной компании — должность, деньги, квартира. В сорок семь чувствовал себя в форме.
Мать, когда он рассказал о помолвке, посмотрела на него долгим взглядом учительницы русского языка.
— Олежек, ты когда-нибудь задумывался, почему молодая красивая девушка выбирает мужчину на двадцать лет старше?
— Мам, не все же меркантильные!
— Не все. Но эта — точно меркантильная. У меня чутьё.
Он обиделся и перестал звонить на две недели. Тамара Семёновна не настаивала — она вообще никогда не навязывалась. Но на свадьбу не пришла. Сказала, что болит голова.
Вероника переехала в его квартиру в ноябре. В декабре сообщила, что беременна. Олег расплылся в улыбке — сын! В его возрасте! Он будет молодым отцом, будет гулять с коляской, все будут завидовать. Правда, Глеб родился в мае — чуть раньше, чем предполагалось. "Семимесячный", — спокойно объяснила Вероника. Врачи кивали: бывает. А Олег просто радовался.
Мать приехала в роддом, посмотрела на младенца через стекло. Лицо у неё было непроницаемое. Когда они вышли покурить — Олег не курил уже пять лет, но рука сама потянулась к сигарете — Тамара Семёновна сказала:
— У него совсем другой разрез глаз. И нос не твой.
— Мам, он же новорождённый! Они все одинаковые!
— Не все, Олег.
Он тогда решил, что она ревнует. Классическая свекровь, которая не может смириться с тем, что сын нашёл новую семью. После того случая на дне рождения Глеба Вероника категорически отказалась приглашать Тамару Семёновну на праздники. Олег не возражал — зачем лишние скандалы?
И вот теперь, за два дня до тридцатилетия Ники, когда он обсуждал с ней выбор ресторана, на телефон пришло фото от матери.
Он открыл файл и замер.
Вероника сидела в кафе с каким-то мужчиной. Они держались за руки поверх стола. У окна, на виду у всех. Мужчина лет тридцати пяти, спортивный, в дорогой куртке. Лицо его выражало что-то вроде нежности.
Подпись была короткой: "Разуй глаза".
Олег почувствовал, как внутри что-то оборвалось. В тот день Вероника, по её словам, была на фитнесе. С Глебом сидел он — жена ушла в шесть вечера и вернулась в девять. "Устала, но довольна", — говорила она, принимая душ.
Он позвонил матери.
— Откуда это у тебя?
— От знакомой. Она как раз в том кафе сидела. Узнала твою Нику. — Голос Тамары Семёновны звучал устало, но твёрдо. — Олег, сделай ДНК-тест. Пожалуйста.
— Ты считаешь, что Глеб...
— Я считаю, что ты имеешь право знать правду. А дальше — сам решай.
Он не мог спать. Вероника мирно сопела рядом, раскинув руку. Олег смотрел в потолок и думал о том, что делать. Устроить скандал? Показать фото и потребовать объяснений? Но что, если у неё есть разумное объяснение? Брат? Двоюродный? Хотя у неё не было братьев — только две сестры.
Утром, пока Вероника купала Глеба, Олег взял у ребёнка ватной палочкой мазок со внутренней стороны щеки. У себя тоже. Запечатал в конверт. По дороге на работу зашёл в лабораторию. Результаты обещали через неделю.
Эта неделя тянулась мучительно. Олег смотрел на Веронику и не узнавал её. Она была такой же красивой, улыбалась, целовала его перед сном. Планировала юбилей — ресторан на Пушкинской, фотограф, тамада. Он кивал, соглашался, переводил деньги.
Результат пришёл на электронную почту за день до праздника. Олег открыл файл на работе, в своём кабинете. Прочитал один раз. Потом второй.
"Отцовство исключено".
Он закрыл ноутбук. Посидел минут десять, глядя в окно на серое октябрьское небо. Вспомнил, как держал новорождённого Глеба на руках, как тот первый раз улыбнулся, как научился ходить. Это был не его сын. Совсем не его.
Вечером, за ужином, Вероника щебетала о завтрашнем празднике. Олег молча кивал. Глеб размазывал кашу по столику, и Вероника смеялась:
— Смотри, какой художник растёт!
Олег посмотрел на неё и вдруг понял: она совсем не боится. Она уверена, что он ничего не знает. Что никогда не узнает.
Юбилей прошёл идеально. Ресторан, гости, тосты. Вероника в новом платье, счастливая, смеющаяся. Олег произнёс речь, все аплодировали. Он пил шампанское и думал о том, как хорошо она играет свою роль. Как легко она врёт. Как удобно ей в этой лжи.
Домой вернулись за полночь. Вероника сразу пошла умываться. Олег включил ноутбук. Когда она вышла из ванной в халате, он повернул экран к ней.
— Хочешь что-нибудь мне объяснить?
На экране было фото из кафе и результаты теста.
Вероника замерла. Её лицо за секунду покрылось теми самыми красными пятнами — точно так же, как в день рождения Глеба, когда Тамара Семёновна упомянула про ДНК. Она молча смотрела на монитор, кусая губы.
— Ты ничего не скажешь? — спросил Олег.
— Что я могу сказать? — её голос был тихим, почти безразличным. — Что в лаборатории могли перепутать результаты? Но мы оба знаем, что это не так.
Он ждал слёз, истерики, мольбы о прощении. Но Вероника просто кивнула и пошла в спальню. Через десять минут вернулась с сумкой.
— Я заберу вещи завтра. Сейчас возьму только самое необходимое. — Она говорила спокойно, деловито. — Переведёшь алименты на Глеба? Можно на мою карту.
Олег молча кивнул. Помог вынести сумки к такси. Она даже не попыталась объясниться. Не сказала "прости". Просто села в машину с ребёнком и уехала.
Он вернулся в квартиру. Тишина давила на уши. В спальне валялись детские игрушки Глеба. На кухне — недопитая бутылка шампанского с юбилея.
Олег набрал номер матери.
— Мам, ты оказалась права.
— Рога наставили, Олежек? — в её голосе не было злорадства, только усталость.
— Наставили.
— Не переживай. Лишний кератин в организме не повредит. Да и бодаться теперь будет легче.
Он рассмеялся — впервые за всю неделю. Горько, но искренне.
— Как ты узнала?
— А я не узнала. Я просто видела. Видела, как она смотрит на тебя. Видела, как смотрит на квартиру, на машину, на должность твою. Она ни разу не посмотрела на тебя так, как женщина смотрит на любимого мужчину. — Тамара Семёновна помолчала. — Ты думал, что вытащил счастливый билет. А она думала то же самое.
— Я идиот.
— Нет. Ты просто испугался остаться один. Это нормально. Но, Олежек... в следующий раз смотри не только на лицо. Смотри в глаза.
Они ещё поговорили минут десять. Про Глеба — Олег будет переводить деньги, он не может бросить ребёнка, которого два года считал своим. Про работу. Про новую соседку матери, которая громко слушает сериалы по ночам.
Когда Олег повесил трубку, за окном уже светало. Он сидел на диване в пустой квартире, держал в руках телефон и думал о том, что мать всегда оказывается права. Всегда. Но мы никогда не верим им вовремя.
А потом встал, заварил кофе и открыл окно. Холодный воздух ворвался в комнату, и Олег вдруг почувствовал: жизнь не закончилась. Просто закончилась одна история. Неправильная, построенная на лжи.
Но следующая, может быть, будет честной.