Однажды, в каком-нибудь онлайн чате или на кухне, вы наверняка слышали этого человека. Он красочно и страстно обличает пороки капитализма: неравенство, алчность корпораций, культ потребления. Его слова льются рекой в соцсетях, под ностальгическими постами о советском детстве, где, по его словам, всё было честнее и душевнее. Но затем разговор плавно перетекает на бытовые темы. И вот он уже сокрушённо вздыхает: "От моего заболевания ничего не помогает, кроме вот тех французских таблеток, а их теперь и не достать", или мечтательно говорит: "Присматриваю себе машину, конечно, не нашу. Хочу немецкую, или, на крайний случай, китайскую". И в этот момент возникает лёгкое чувство когнитивного диссонанса.
Перед нами живой парадокс: яростный критик системы, чьи потребительские предпочтения являются её эталонным продуктом.
Это не просто лицемерие, как могут сразу подумать некоторые. Это гораздо более глубокое и интересное явление – психологическая и социальная дихотомия, которая сидит во многих из тех, кто вырос на стыке эпох.
Человек инстинктивно ругает капитализм как философскую и экономическую систему, но при этом его повседневные "хотелки" сформированы именно её ключевым принципом – возможностью выбирать лучшее. Ту самую возможность, которая в плановой экономике была изрядно ограничена, а зачастую и вовсе отсутствовала.
Вспомните, как выбирали автомобиль или лекарство в СССР. Выбор часто сводился не между "лучшим" и "хорошим", а между "тем, что есть" и "ничего".
Директор "АвтоВАЗа" в своём резком заявлении о нежелании россиян покупать отечественные новинки и остановке разработок, по сути, с горечью констатировал этот императив современного потребителя: он хочет конкурентоспособный товар, а не вынужденную покупку.
Откуда же берётся эта раздвоенность? Почему рациональное понимание преимуществ рынка – того, что именно конкуренция заставляет производителей улучшать качество, внедрять инновации и заискивать перед покупателем – часто не отменяет эмоциональной ностальгии по иному, пусть и более аскетичному, миру? Причина коренится в том, что мы выбираем не между "капитализмом" и "социализмом" как абстрактными моделями в учебнике. Мы выбираем между сложными пакетами ценностей.
Советский опыт давал мощное чувство социальной защищённости, пусть и мифической, понятную иерархию смыслов, ощущение принадлежности к большому проекту.
Капиталистический опыт, особенно пережитый на постсоветском пространстве в его жёстких, "диких" формах, принёс болезненную турбулентность, размывание идентичности, навязчивую необходимость постоянно делать выбор и нести за него ответственность. Критикуя капитализм, человек часто тоскует не конкретно по дефициту или очереди, а по тому чувству общности и идеологической простоты. Но его потребительское поведение говорит о другом: о том, что вкус свободы выбора, однажды испробованный, забыть уже невозможно. За тридцать лет это чувство прочно вошло в плоть и кровь.
Получается своеобразная шизофрения повседневности. На уровне идеи – тоска по справедливости, равенству, стабильности. На уровне практики – устойчивый запрос на разнообразие, качество, сервис и персонализацию, которые в массовом масштабе может обеспечить лишь рыночная экономика. Мы хотим морального комфорта от одной системы и материального комфорта от другой. Как если бы мы желали одновременно тишины библиотеки и азарта торговой площадки.
Этот парадокс – не тупик, а скорее диагноз нашего переходного времени. Он показывает, что чистая ностальгия бессильна перед лицом сформировавшихся привычек. Человек может с теплотой вспоминать «советскую докторскую колбасу» и «честного» директора «Совспецстальстроя», но когда он заболевает, его инстинкт самосохранения ищет самое эффективное лекарство французского производителя, а не самое идеологически выдержанное(лекарство сделано по советским методикам). Его память может лакировать прошлое, но его тело и ежедневный опыт уже стали совершенно другими.
Что же остаётся? Признать эту двойственность. Понимать, что критика издержек капитализма – это нормально и необходимо, это двигатель его же эволюции. Но также стоит отдавать себе отчёт, что сама эта критика, право голоса и возможность "голосовать рублём" за лучшее – тоже плоды той самой конкурентной среды, которую некоторые так рьяно ругают.
Как это часто бывает — истина где-то посередине: в здоровом обществе должно быть место и для эффективности рынка, рождающей инновации и качество, и для сильной социальной сети, которая не даёт человеку почувствовать себя лишь винтиком в этой гонке. Эта дихотомия лишь доказывает, что глубоко в нас сидит желание жить в мире, который был бы одновременно и справедливым, и изобильным.