— Вернёшься?
— За документами. Я всё подготовлю.
— Нет, я хочу вернуться к тебе. Домой.
— Не возвращайся, Борис. Незачем.
Пятьдесят три года — возраст, когда мужчина начинает замечать, как время меняет его тело. Живот, который раньше легко втягивался, теперь упрямо выпирает. Одышка на третьем этаже. Лысина, которую уже не скрыть. Борис Львович Кравцов, профессор филологии, доктор наук, смотрел на себя в зеркало и видел не того человека, которым был десять лет назад.
Вероника Соколова появилась в его жизни как доказательство того, что он всё ещё способен нравиться. Двадцать три года, кудрявые волосы, смех, от которого кружилась голова. Она приходила на консультации, задерживалась после пар, смотрела так, будто он был не профессором с брюшком, а героем её девичьих фантазий.
— Борис Львович, вы так интересно объясняете, — говорила она, наклоняясь над его столом. — Можно, я буду приходить чаще?
Он знал, что это неправильно. Знал, что Татьяна Петровна, его жена, двадцать восемь лет делившая с ним жизнь, не заслуживает предательства. Знал, что двое взрослых детей не простят. Но когда Вероника впервые поцеловала его после защиты курсовой, Борис почувствовал себя двадцатипятилетним.
Уход из дома был стремительным. Он собрал вещи, снял квартиру, подал на развод. Дети перестали отвечать на звонки. Татьяна молчала, только однажды сказала:
— Ты свободен, Борис. Делай что хочешь.
В её голосе не было истерики, слёз, упрёков. Только холодное спокойствие, которое пугало больше, чем крик.
Первые месяцы с Вероникой были эйфорией. Съёмная квартира казалась райским островом, где не существовало ни обязательств, ни прошлого. Вероника встречала его с работы, целовала, готовила простые ужины. Вернее, заказывала доставку — готовить она не любила.
— Котик, мы же можем себе позволить, правда? — улыбалась она.
Слово "котик" резало слух, но Борис не возражал. Он боялся, что если возразит хоть в чём-то, она исчезнет.
Юбилей коллеги стал первым публичным выходом. Борис волновался, подбирал костюм, репетировал, как представит Веронику. Она надела короткое платье, высокие каблуки, яркую помаду. Выглядела потрясающе.
В зале кафе они столкнулись с коллегами. Профессора с жёнами, доценты, аспиранты. Все они знали Татьяну. Уважали её. И сейчас смотрели на Бориса с Вероникой так, будто он привёл на торжество танцовщицу из сомнительного клуба.
Жёны коллег переглядывались. Шептались. Кто-то даже демонстративно отвернулся. Борис чувствовал, как щёки наливаются жаром. Вероника ничего не замечала — она улыбалась, клала руку ему на бедро, показывая всем: он мой.
Начались танцы. Борис танцевал с Вероникой медленные композиции, чувствуя на себе десятки осуждающих взглядов. Музыка из девяностых, полумрак, её волосы щекотали его щёку. Всё было идеально, если не считать того, что его репутация рушилась на глазах.
Потом к Веронике подошёл Максим, сын юбиляра. Тридцать лет, спортивная фигура, уверенная улыбка. Специалист в области искусственного интеллекта, перспективный, с деньгами и связями. Они стали танцевать, и Борис вдруг заметил, как легко она смеётся с ним, как близко они стоят друг к другу.
— Что ты с ней будешь делать? — раздался голос коллеги рядом.
Борис обернулся. Перед ним стоял Игорь Николаевич, старый друг, с которым они вместе защищались двадцать лет назад.
— В смысле? — не понял Борис.
— В прямом. Она же пустая. Глаза красивые, да. Только за ними ничего нет. И ради этого ты бросил Таню?
Борис хотел ответить, но не нашёл слов. Завидует, промелькнуло в голове. У него самого жена давно не красавица. А здесь молодость, свежесть, желание.
Но когда музыка стихла, и Вероника вернулась к нему раскрасневшаяся, с блестящими глазами, он вдруг увидел её по-другому. Пустоту за смехом. Расчёт за лаской. Скуку за улыбками.
— Котик, пошли ещё потанцуем! — тянула она его за руку.
Короткая юбка задралась во время танца так, что стало видно бельё. Женская часть зала замерла. Мужчины смотрели заинтересованно. Борис схватил Веронику за руку и потащил к выходу.
— Я хочу танцевать! — сопротивлялась она.
— Дома дотанцуешь, — буркнул он.
По дороге домой Вероника дулась. Борис молчал, думая о том, как всё это выглядело со стороны. И почему он раньше не замечал, что его молодая избранница ведёт себя как подросток?
Дни стали похожи один на другой. Борис уходил на работу, Вероника оставалась дома. Она не работала, не училась — диплом был уже защищён. Сидела в телефоне, смотрела сериалы, ждала его возвращения, чтобы потребовать развлечений.
— Котик, пойдём в кино!
— Котик, я хочу на каток!
— Котик, давай съездим за город!
Борис устал. Он хотел прийти домой и просто полежать на диване. Почитать книгу. Посмотреть новости. Но вместо этого приходилось изображать активность. На катке он задыхался, пытаясь зашнуровать коньки — живот мешал наклониться. В кино засыпал от скуки перед очередным блокбастером. За городом мёрз, пока Вероника фотографировалась для соцсетей.
И всё чаще он думал о Татьяне. О том, как они сидели вечерами на кухне, обсуждая прочитанные книги. Как она молча подавала ему тапочки, когда он приходил уставший. Как не требовала ничего, кроме простого человеческого тепла.
До развода оставалось два дня, когда Борис вернулся домой и не обнаружил Веронику. Вещей её тоже не было. Только на телефон пришло сообщение:
"Ухожу к Максиму. Прости. Ты хороший, но мне нужно двигаться дальше".
Борис сел на диван, на то место, где обычно лежала Вероника. Он смотрел в стену и не мог поверить. Его использовали. Как трамплин. Как ступеньку на пути к лучшей жизни. Двадцатитрехлетняя девчонка обвела вокруг пальца профессора с тридцатилетним стажем.
Первое, что он почувствовал, было облегчение. Не надо больше притворяться молодым. Не надо шнуровать эти проклятые коньки. Можно просто лежать на диване и никуда не бежать.
Но потом пришла боль. Стыд. Осознание того, что он потерял. Татьяна. Дети. Уважение коллег. Репутация, которую строил годами. И всё это ради иллюзии, которая лопнула за несколько месяцев.
Он набрал номер Татьяны. Долгие гудки. Потом её спокойный голос:
— Слушаю.
— Таня, я... Можно я приеду?
— За вещами? Я подготовлю, приезжай.
— Нет. Я хочу вернуться. Домой. К тебе.
Молчание. Долгое, тяжёлое молчание, в котором умещалась вся боль прожитых месяцев.
— Не возвращайся, Борис. Незачем.
— Таня, я понял, что люблю только тебя. Прости меня, пожалуйста.
— Борис, не говори красиво. Это не изменит ничего.
— Дай мне шанс всё исправить.
— Исправить? — В её голосе появилась сталь. — Ты ушёл к студентке на глазах у всего университета. Меня жалели. Жалели, Борис. Ты хоть понимаешь, каково это? Ты опозорил меня, детей, себя. Ради чего? Ради девчонки, которая тебя бросила? И теперь ты хочешь вернуться, как будто ничего не было?
— Я был дураком.
— Был. И остался. До свидания, Борис.
Гудки. Она положила трубку.
Борис сидел в пустой квартире и понимал, что это конец. Настоящий конец. Татьяна не простит. Дети не простят. Коллеги уже не простили. Он остался один, с остатками иллюзий и пустотой в груди.
На столе лежал костюм, который он купил для свадьбы с Вероникой. Дорогой, модный, не по возрасту. Борис посмотрел на него и усмехнулся. Хоть костюм не пропадёт — можно вернуть.
Он лёг на диван, в ту самую ямку, которую продавила Вероника за месяцы безделья. И вдруг почувствовал, как накатывает усталость. Не физическая — душевная. От того, что пытался быть не собой. От того, что гнался за призраком молодости, вместо того чтобы ценить то, что имел.
Может быть, Татьяна когда-нибудь простит. Может быть, дети заговорят с ним снова. Может быть, коллеги перестанут отворачиваться в коридорах. А может быть, и нет. Это была цена его выбора. Цена, которую он не учёл, когда поддался иллюзии.
Борис закрыл глаза. Завтра нужно будет искать новую квартиру — старую он оставил Татьяне. Завтра нужно будет разбираться с разводом, который теперь точно состоится. Завтра начнётся новая жизнь. Одинокая, пустая, лишённая смысла, который он сам уничтожил.
А пока можно просто полежать. Выспаться. Не думать о том, что натворил. Не вспоминать насмешливые взгляды коллег. Не представлять, как Вероника смеётся с Максимом, рассказывая о глупом профессоре, который поверил в сказку.
Сон не шёл. Борис смотрел в потолок и понимал: это не кризис среднего возраста. Это просто глупость. Обычная человеческая глупость, за которую теперь придётся расплачиваться до конца жизни. Одиночеством. Сожалениями. Вопросами без ответов: зачем? ради чего? что, если бы?
Телефон молчал. Никто не звонил. Не писал. Не спрашивал, как дела. Борис Львович Кравцов, профессор филологии, доктор наук, остался совершенно один в съёмной квартире, где эхо его собственных мыслей было единственной компанией.