Это случилось каких-то двадцать лет назад. Я тогда отправился на рыбалку, за Лисью Поляну, так деревня наша называется. От неё до Бузулука примерно тридцать километров, а оттуда до Бузулукского бора всего пять. Идёшь мимо полей, а через пару часов словно оказываешься посреди настоящей тайги.
Там стоит Царица-сосна — реликтовое дерево, огромная, столетняя, и вид у неё такой, необычный, толще любых дубов она. Сейчас вокруг сделали туристический парк, но если углубиться в бор, а он у нас немаленький, то неизбежно выйдешь к ручью. Он в одном месте срывается с песчаного обрыва и падает прямо в большое зелёное озеро.
Озеро тоже непростое. Его часть уходит под низкий, елово-глиняный наст, образуя водную гладь уже внутри пещеры. А дальше туда тянутся природные ходы — сколько их, никто не знает.
*******************************
Я ехал медленно, чтобы не сбить ту тягучую тишину, что всегда держится перед входом в бор. Велосипед покачивался подо мной, рама поскрипывала, колёса то и дело проваливались в мягкую колею, но ехалось всё равно легко — знакомая дорога, знакомые запахи. Пёс бежал рядом: светлый, лохматый, с умными глазами, будто всё время спрашивал, далеко ли нам ещё. Портфель за спиной тянул плечо: удочка-телескопичка, банка червей, хлеб, нож, немного еды — всё, что нужно для обычной рыбалки. Только ощущение внутри было какое-то неправильное, тревожное, как будто лес на меня смотрел.
Сначала пошли одинокие сосны, потом стены всё плотнее. Воздух постепенно густел, напитывался смолой, влажной землёй, прошлогодней хвоей. Мне всегда нравился этот момент — шаг за линию поля, и будто входишь в иной мир, старый, медленный, знающий про человека больше, чем человек про себя.
До ручья мы добрались не сразу. Сначала услышал звук — тихий, устойчивый, как будто кто-то переливал воду из ведра. Пёс насторожился, ушами ловил каждую вибрацию, но не рванул вперёд, наоборот, прижался ко мне. Это насторожило. Он так делал только тогда, когда чуял вокруг что-то чужое.
Когда свернул в сторону, где вода шумела громче, увидел мужика. Стоял у самой кромки, прислонившись к сосне, высокий, в сером выцветшей куртке, с карабином за плечом. Лицо уставшее, скулы острые, глаза тёмные. Пёс мой зарычал едва слышно. Незнакомец этого не пропустил.
— Тихо, — сказал он спокойно собаке. — Тут лишних звуков не любят, глупый…
Я остановился, слез с велосипеда. Земля под ногами была влажной, пружинистой — бор здесь густой, солнечный свет тонет между стволов.
— Здорово, — говорю. — А я вот, на рыбалку иду.
Он чуть кивнул, будто это его мало касалось. Потом медленно перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде что-то промелькнуло — усталость, раздражение, тревога.
— Слыхал? — спросил он. — Вера пропала.
Я даже не сразу понял, о ком он. Девчонка из Лисьей Поляны, лет двенадцать. Маленькая, тихая такая. Помню её всегда можно было в лесу встретить, частенько забредала куда-нибудь одна.
— Когда? — спрашиваю.
— Третьи сутки пошли. — Он вздохнул. — Искали её вчера весь день. И сегодня с рассвета. Ноль. Ни следа, ни тряпки.
Он говорил негромко, будто боялся потревожить что-то вокруг. В бору так часто бывает звук расползается странно, уходит в глубину.
— Ты ж если дальше пойдёшь, — он кивнул на мой велосипед, — смотри в оба. Если что увидишь… дай знать, я за дочь что хочешь отдам…
Он умолк, задумался. Потом добавил:
— Там, у озера… места нехорошие.
Мне стало не по себе. Я это озеро знал хорошо, как раз туда и держал путь. Озеро зелёное, большое, и часть его уходит под низкий наст из ели и глины, будто вода вгрызается в землю. Внутри — огромная полость, природные ходы. Я там бывал раз пятьдесят.
Он подался чуть вперёд, изучал моё лицо.
— Ты уверен, что хочешь туда?
— Я… — пожал плечами. — Я просто на рыбалку.
— На рыбалку, — тихо повторил он, а потом неожиданно резко сказал: — Ладно. Иди. Но собаку ближе держи. Они первыми чуют.
У меня по спине прошёл холодок.
Он выпрямился, поправил ремень карабина.
— И ещё. Если увидишь на воде круги — ровные, будто кто-то камень всё время кидает, — не подходи. Беги сломя голову!
Я кивнул. Хотя не понял ни черта.
Он снова посмотрел на меня, будто запоминал.
— Дочка должна найтись. — Он сказал это так, будто убеждал себя. — Найдётся. Обязательно.
Потом развернулся и стал уходить вдоль ручья, ступая мягко, почти бесшумно. Пёс смотрел ему вслед, тихо поскуливая.
Я остался один. Лес будто плотнее стал. Звук воды давил на уши.
Я поправил портфель, вздохнул и продолжил путь. Колёса велосипеда медленно крутились, съедая метры, пока я не въехал в ту зону, где бор словно сжимает человека в ладонях.
Чем ближе к озеру, тем сильнее менялась земля. Сухой покрывало мха, потом — сырость, потом совсем мягкий песок.
*************************
Я устроился на узкой косе, где песок чистый и твёрдый, а глубина сразу после кромки достаточная как раз для поплавка на пол метра. Ветер почти стих, вода дышала ровно. Я разложил удочку, поставил рагатулину, открыл банку с червями, хорошие, жирные, бодрые. Насадил, забросил недалеко, под кромку елового наста, где тень ложилась на воду ровной полосой. Поплавок лёг мягко, чуть покачнулся, успокоился.
Карась тут не крупный, зато непривередлив. Первая поклёвка сразу без суеты: поплавок дрогнул, лёг на бок и медленно ушёл. Подсёк — есть. Держится упрямо, но без рывков, идёт тяжёлой дугой. Шлепок о траву, и вот он уже трепыхается на берегу, золотистый, чистый. Я снял, бросил в ведро с водой. Вторая поклёвка уже через минуту. И третья. Вода ровная, без волн, воздух пах хвойной корой и влажным песком, слышно, как где-то далеко в бору щёлкнула ветка. Пёс устроился у меня за спиной, положил голову на лапы, следил глазами за поплавком, как будто тоже ловил.
К обеду руки уже устали от повторений: заброс, выждать, подсечь, снять. Я решил передохнуть. На плёнку, которую всегда тягаю для таких случаев, разложил еду: два сваренных дома яйца, помидор, кусок хлеба, банка тушёнки. Развёл малый костёр в вымытой нише у кромки песка, чтобы не пожечь сухую траву, поставил котелок вскипятить воды, в другой железной миске согрел макароны, сваренные утром. Тушёнку разогрел, вылил в макароны, перемешал. Запах вышел такой, что у меня желудок сразу отозвался, а пёс поднял голову, сглотнул, глаза блестят. Я ему кинул кусок хлеба с подливой, тот проглотил не жуя. Сам налил себе в маленькую стопку самогонки из дедовских запасов: прозрачная, жёсткая на запах, но теплом пошла сразу по телу. Съел яйцо с солью, помидор разрезал на четвертинки, макароны с тушёнкой — простая еда, зато горячая и сытная. Дрова потрескивали, дым шёл тонкой струёй, иногда резал глаза.
После еды меня разморило. Я отодвинул котелок, затушил костёр песком, прилёг прямо на плёнку, под голову портфель, собаку позвал ближе. Слышно было, как лёгкая рябь поднявшегося ветерка лижет песок и траву, как каплями падает откуда-то с наста холодная вода. Веки сами закрылись.
Проснулся я от резкого звук, это пёс взвизгнул, но так, коротко и больно, будто его кто-то хватанул. Я сдёрнул с лица рукав, вскочил.
— Черныш! Черныш, ко мне! — крикнул.
Тишина. Я сразу посмотрел вокруг. В песке и влажной глине были явные следы — собачьи, свежие, ведущие к пещерам, туда, где тень гуще и из-под земли тянет холодом.
— Черныш!
У входа в пещеры воздух стал сразу прохладнее. Шагнул туда, сверху низкая еловая кромка, касается макушки, дальше стенка глины, твёрдой, как кирпич. Пространство расширяется, метра два в высоту, два с половиной в ширину. Свет с озера ложится длинным серым языком, видно метров на десять-пятнадцать. Дальше было уже темнее. Пол сырой, местами песчаные карманы, где следы читаются хорошо. Собачьи отпечатки уходят вглубь, справа в стене узкий ход, слева пошире. Черныш пошёл влево.
— Ну ты и дурень, — сказал я, чтобы хоть как-то заполнить тишину. Голос отразился и ушёл куда-то вперёд, вернулся глухим эхом, умножился.
Я пошёл по левому. С потолка редкими каплями падала вода. Запах глины стал густым. На полметра впереди — лужица; по ней свежие собачьи следы расплылись. Значит, только что прошёл.
Я обернулся на свет озера и застыл. На проёме, там, где оставался зелёный прямоугольник воды, вырисовался силуэт. Рост человеческий, плечи широкие, голова чуть набок. Руки не понимаю, где. Стоит, как вырезанный из тени. Я крикнул:
— Эй! Кто там?
Силуэт не шелохнулся, и в ту же секунду глухо хлопнуло: выстрел. Пуля с визгом ушла в потолок, обсыпав меня песком. Я инстинктивно припал, рывком нырнул вглубь хода.
— Стой! Не стрелять! — заорал я. — Я рыбак! Пса ищу!
В ответ — второй выстрел, ближе, звонче. Осколок глины щёлкнул по уху. Я пригнулся, побежал в глубь, чувствуя, как хрустит под подошвами песок. Воздух стал мокрым, с чужим, металлическим привкусом, как после грозы. Эхо кувыркалось, как в бочке.
— Стой, кому сказано! — донёсся оттуда, снаружи, знакомый голос охотника. — Знаю я, кто ты… устанешь только, так не уйдёшь сволота!
И третий хлопок. Уже по стене рядом со мной ударило, вспышка на мгновение высветила ладонную трещину в глине, потемневшие капли на кромке.
Меня пробрало холодом. Я бежал всё глубже, уже не разбирая, левый это поворот или правый. Ходы вились, как кишки. На развилке я всё-таки остановился, достал зажигалку — щёлкнул. Огонёк вспыхнул, дрогнул, осветил стенки на шаг-два. На глине местами отпечатки собачьих лап уходили вправо. Я повернул туда. Через пять шагов опять развилка. Эхо шагов где-то позади — или уже над головой — изменилось, стало дробным. Я задержал дыхание, прислушался: будто кто-то ступил раз, другой, остановился.
— Черныш, ко мне, — шёпотом.
Тишина. Только редкое кап, кап.
Я пошёл дальше, экономя зажигалку. Каждый раз поджигая, успевал увидеть следующий поворот, отпечатки лап.
*********************
Ход вывел меня в небольшую полость. Потолок выше, чем в предыдущих ответвлениях, стенки сухие, глина с прожилками песка. И вдруг в самой глубине, между двумя выступами, что-то шевельнулось. Я подпрыгнул от неожиданности мое сердце ухнуло вниз.
— Кто… — начал было, но слова застряли.
Это была девочка. Вера.
Стояла, прижимаясь лопатками к стене, глаза огромные, перепуганные, волосы спутаны прилип местами песок и листья.Вся дрожит от холода. Смотрит на меня так, будто я сейчас её схвачу.
— Ты чего тут… прячешься? — выдавил я, наконец. — Там твой отец тебя ищет. Да ты знаешь, что он сума сошёл уже, по мне стрелять начал!
Она качнула головой, медленно, испуганно.
— Это не отец был… — прошептала. — Не он. Тот дядька… я его в лесу встретила. Он сказал, что знает короткую дорогу. Вёл-вёл… а потом… потащил меня… — она сглотнула, глаза блеснули слезами, — я его укусила и убежала. Он за мной. Он меня искать стал. И здесь поджидал. У выхода.
— Так, а ты выход знаешь другой?
Она указала дрожащей рукой в боковой узкий просвет между плитами.
— Там нора есть. Я пролезла. С другой стороны выход к ручью, но он и там меня уже ждал. Я… я тут спряталась. Думала, уйдёт.
Ситуация была скверная. Очень плохо. Я понял, что теперь мы отсюда вдвоём должны выбираться. Девочка сделала шаг и поморщилась.
— Ты что? — спросил я.
— Ногу… подвернула, — сказала она тихо.
Пришлось подхватывать её под локоть. Тело у неё холодное, лёгкое. Мы двигались медленно, осторожно, чтобы не шуметь. Зажигалку почти не зажигал, хватало редких бликов со стен, лёгкого свечения из дальних проходов.
Повернули пару раз, пошли вниз, потом вправо, и вдруг в конце хода мелькнул слабый зеленоватый свет. Мы вышли к другому выходу — низкому, наклонённому, прямо над водой. Отсюда озеро казалось чернильным, и до берега действительно было метров десять. Проплыви — и можно выбраться к лесу. Там уже рукой подать до деревни.
Я уже прикидывал, как не утопить девочку, как держать её на воде, как собаку потом искать, но в этот момент за спиной раздалось холодное металлическое:
щёлк.
Ружье.
Голос мужика, только теперь хриплый, злой, перекошенный:
— Ну что, твари. Вот и попались.
Я замер. Девочка напряглась рядом, вцепилась мне в рукав. В руках у него было ружьё, ствол направлен прямо мне в живот.
Он сделал шаг ближе, прицелился.
И тут, из абсолютно чёрного бокового хода, где мы минуту назад прошли, вылетело что-то тёмное, мохнатое.
Рёв, удар, крик мужика и всё смешалось.
Я не сразу понял, что это был Черныш.
Он вцепился мужику в руку, где был ружейный ремень, тот завалился на бок, ружьё ушло в сторону. Черныш рвал, хрипел, скользил лапами по глине. Мужик пытался отбиться, но собака вела себя как зверь, которого довели до отчаяния.
Я вскочил, кинулся на мужика, пнул его под рёбра, потом ещё. Он пытался что-то выкрикнуть, но воздух только свистел.
Через пару минут всё стихло. Мужик лежал неподвижно.
— Фух… — выдохнул я, утирая пот.
Повернулся — и похолодел. Девочки рядом не было.
— Вера?! — я рявкнул. — Ты где?!
Сначала тишина. Затем — всплеск.
Я увидел её макушку — она погружалась в воду, будто кто-то тянул её вниз.
— Твою мать! — выкрикнул я и бросился к краю.
Но успел остановиться у самой кромки. Инстинкт. То ли память об предострежении, то ли само озеро подало сигнал.
Потому что передо мной — прямо в нескольких метрах — на воде расходились круги. Десятки ровных, одинаковых кругов. Появлялись один за другим, будто кто-то снизу методично касался поверхности.
Я застыл.
В этот момент позади раздался глухой стон — мужик приходил в себя. Он поднял голову, лицо в глине, кровь на щеке. Он прохрипел:
— Стой… Не прыгай. Мужик, стой.
— Я тебя… перепутал. Ты не с ними….
Кто «они»? Но я не успел спросить.
Я оглянулся — Черныша рядом уже не было. Куда-то исчез, будто растворился.
Мужик поднялся, шатаясь, схватил ружьё, которое я так и не додумался убрать подальше от него.
Он подошёл к краю воды, прицелился туда, где расходились круги.
И в тот же миг круги исчезли.
А под толщей воды я увидел… силуэт. Маленький. На вид, та девочка. Но непропорциональный. С выгнутыми суставами, с перекосами, будто кто-то куклу с паклями вместо волос протащил под водой.
И я понял — это точно не человек.
****************
Мы выбрались из бора уже под вечер. У меня было много вопросов, у мужика была рассечена бровь. Черныш шёл чуть впереди, оглядывался каждые пять шагов, словно боялся, что тень из пещеры может последовать за нами.
В избе было тепло. Простая, старая, но ухоженная: печь белёная, на лавке овечья шкура, лампа коптит, окна заклеены газетами. На стол он поставил два гранёных стакана, тарелку солёных грибов и миску тёплой картошки с маслом. Налил самогонки. Самогон дышал зерном, мягко и чисто.
Мы выпили молча. Горло обожгло, по груди прокатилось горячее тепло.
— Степан я, — сказал он наконец. — Недавно тут. Полгода всего. Нево врём ты появился… Вот и подумал… — он оглядел меня, — …что ты один из них.
— Каких ещё «них»? — спросил я.
Он вздохнул и ещё раз налил себе. Выпил сразу, будто воды.
— Утопцы. Так их звали у нас, на Дальнем. Воды держались. Порой человек утонул — а через два дня в реке стоит. На меня смотрит. Живой вроде… и не живой. Было такое.
По спине у меня снова холод пошёл.
— Там, в пещере… когда силуэт увидел, — продолжил он, — подумал: всё. Пришли за мной. А когда ты двинулся ко мне — решил, что и ты из них. — Он отвёл глаза. — Вот и стрельнул.
Мы снова выпили. На этот раз самогон пошёл мягче.
Степан ковырнул вилкой картошку и сказал тихо:
— Девочка та… пропала она и правда. Дня три-четыре, не меньше. Люди видели, как она к озеру шла. Одна. Может… — он помолчал. — Может, сама оступилась. Может, кто помог. Но там, где мы её видели… это не она была. Уже не она.
Он поднял на меня глаза:
— И ты молодец, что в воду не прыгнул. Утопцы любят тянуть тех, кто за ними идёт.
Чайник закипал, крышка дрожала. Пламя лампы бросало на стены неровные тени. Я смотрел в стакан, и в голове всё ещё стояла та картина: круги на воде, девичья макушка, уходящая вниз, и то, что поднялось вместо неё.
Степан сказал:
— Ты жив остался. Это много уже. А собака твоя умница. Спасла она тебя, мужик. Не каждый пёс на такое спсобен… береги.
Я погладил Черныша по голове. Тот уставился на дверь.
Степан встал, подошёл к окну, поправил газетку, что отклеилась на краю.
— Вера… — сказал он негромко. — Пусть земля её примет. Или вода… какая уж примет. Но мы ее изловим. И захороним. Я на дальнем этим промышлял, а тепрь здесь буду.
Мы больше не говорили. Я отправился домой...
И всё думал — сколько ещё таких мест в нашем бору, где живые и мёртвые ходят рядом, не замечая друг друга… пока кто-то один не сделает шаг не туда.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА