Глава 1. Сделка
Барсука звали Сыч. Не потому, что он походил на птицу, а потому что смотрел на всех так, будто они мешали ему спать. Впрочем, они и мешали.
Вечерами, когда туман поднимался над Камышовой Хлябью и окутывал осоку сизой куделью, Сыч любил сидеть на крыльце своей покосившейся хижины. Трубка, кружка болотного чая, тишина. Лягушки переговаривались где-то в камышах. Выпь ухала вдалеке — глухо, тоскливо, как пустой бочонок. Пахло торфом, прелым деревом и чуть-чуть дымом от очага.
Это были хорошие минуты. Редкие.
Потому что рано или поздно на тропе появлялась фигура. Мокрая, перепуганная, с горящими глазами. Клиент.
Сыч затянулся трубкой и прислушался. Шаги. Торопливые, но осторожные — значит, не дурак, под ноги смотрит. Лёгкие — значит, мелкий зверь. И — сбивчивые. Нервничает.
Впрочем, они все нервничали. Кто в здравом уме попрётся через болото на ночь глядя?
Сыч поднялся — левая нога привычно отозвалась ноющей болью — и отступил в тень под навесом. Незачем показываться сразу. Пусть сначала постучит.
Фигура вынырнула из тумана. Хорёк. Молодой, тощий, взъерошенный так, будто его трепала собака. Через плечо — потрёпанная сумка, прижатая к боку локтем. Одежда дорожная, простая, но не нищенская. Не бродяга. Не вор — те держатся иначе.
Хорёк поднялся на крыльцо и постучал. Костяшками, быстро, три раза.
Сыч подождал. Пусть ещё постучит.
Хорёк постучал снова. Потом переступил с лапы на лапу, оглянулся на туман за спиной.
— Я знаю, что вы там, — сказал он негромко. — Я видел огонёк трубки.
Сыч хмыкнул. Не совсем дурак.
Он выступил из тени, толкнул дверь и, не оборачиваясь, захромал внутрь.
— Заходи. Не топчись.
Внутри было тесно, тепло и пахло сушёными травами. Связки багульника и чабреца висели под низким потолком. У стены топчан, застеленный облезлой шкурой. У очага единственный стул с продавленным сиденьем. На полке треснутый компас, банка с пиявками, какие-то склянки.
Сыч опустился на стул, вытянул больную ногу и уставился на гостя.
Хорёк стоял у двери, всё ещё прижимая сумку к боку.
— Мне нужно на ту сторону. К заставе Совета.
— Три серебряных гроша. Вперёд.
— У меня... — хорёк замялся. Полез в карман, вытащил что-то, зажатое в кулаке. Разжал лапу.
Брошь. Серебряная, старой работы, с мутным зелёным камнем. Оправа тонкая, с чернением — так делали лет сорок назад.
— Это семейная вещь. Она стоит больше трёх грошей. Можете проверить.
Сыч взял брошь, повертел в толстых пальцах. Серебро настоящее — тяжёлое, не звенит. Камень дрянь, но оправа добротная.
Он сунул брошь в карман и кивнул на дверь.
— Ладно, шкет. Выходим на рассвете. Ночуй под навесом, там сено. В дом не суйся, к припасам не лезь. Проспишь — сделка отменяется. Брошь оставлю себе за беспокойство.
Хорёк кивнул.
— Спасибо... И меня Вьюнок звать.
— Мне всё равно. А благодарить будешь на той стороне. Если дойдёшь.
Сыч отвернулся к очагу, давая понять, что разговор окончен.
Скрипнула дверь. Шаги по крыльцу. Шорох — хорёк устраивается под навесом.
Барсук вытащил брошь, посмотрел на неё в свете огня. Зелёный камень блеснул тускло.
Семейная вещь. Значит, бежит от чего-то серьёзного. Или к чему-то.
Не его дело.
Сыч убрал брошь обратно в карман и стал раскуривать погасшую трубку.
Глава 2. Старый знакомый
Рассвет над Камышовой Хлябью был серый и как будто ленивый. Солнце где-то пряталось за пеленой облаков, и болото просыпалось медленно, нехотя, ещё укутанное туманом.
Хорёк не проспал. Когда Сыч вышел на крыльцо, тот уже сидел на перевёрнутом ведре, подобрав лапы и обхватив себя за плечи. Сумка — рядом, под рукой.
— Холодно было? — спросил Сыч.
— Терпимо.
Барсук хмыкнул. Врёт, конечно. Ночи сейчас промозглые, а сено под навесом куцее. Но не ноет — и ладно.
— Пошли. И запоминай: идёшь за мной, шаг в шаг. Не туда, куда кажется правильным, а туда, куда я ступаю. Понял?
— Понял.
— Отстанешь — кричи. Но лучше не отставай.
Они двинулись в туман.
---
Болото принимало их неласково. Под лапами чавкала бурая жижа, камыши смыкались над головой, и уже через сотню шагов хижина пропала, будто её никогда и не было. Только тропа — узкая, петляющая, известная одному Сычу.
Шли молча. Барсук впереди, мерно припадая на левую ногу. Хорёк за ним, след в след, как и было сказано.
Через час Сыч остановился у поваленной берёзы, вросшей в мох.
— Привал. Короткий.
Вьюнок опустился на ствол, перевёл дух. Сыч остался стоять, прислушиваясь. Лягушки. Комары. Плеск — далеко, может выпь, может рыба.
И ещё кое-что.
Шаги. Тяжёлые. Далеко пока, но приближаются.
— К нам в гости кого-то несёт, — сказал Сыч негромко.
Вьюнок вскинул голову. Глаза настороженные, испуганные.
— Какие гости? Кто?
Сыч посмотрел на него. Хорёк вцепился в сумку, прижал к груди. Побледнел под шерстью.
Так-так.
— Шкет, — сказал Сыч. — Свали-ка пока вон за те заросли ольхи. И не высовывайся, пока не позову.
— А вы?..
— Делай, что говорю.
Вьюнок метнулся в кусты. Тихо, надо признать — двигаться умеет.
Сыч остался у берёзы. Лапа скользнула к ножу на поясе.
Шаги приближались. Неосторожные. Кто-то ломился через подлесок, не разбирая дороги — так ходят те, кто привык полагаться на силу, а не на знание троп.
Из тумана вышла росомаха.
Крупная. На голову выше Сыча, широкая в плечах, с бурой шкурой, тронутой сединой на морде. Лапы в грязи по колено — лез напрямик, не по тропе.
— Сыч, — сказала росомаха. Голос низкий, с хрипотцой. — Давненько.
— Хруст.
Они смотрели друг на друга. Туман полз между ними, цеплялся за камыши.
— Всё сидишь в своей дыре? — Хруст оглянулся, будто искал что-то. — Всё водишь мелюзгу за гроши?
— Живу как живу. Тебе-то что?
— Да так. — Росомаха пожала плечами. — Ищу кое-кого. Хорёк. Молодой, тощий. С сумкой. Не попадался?
Сыч почувствовал, как холодеет загривок. Но лицо осталось неподвижным — этому он научился давно.
— Мало ли хорьков.
— Мало ли, — согласился Хруст. — Но этот особенный. За него хорошо платят. — Он шагнул ближе. — Волки Клыка. Серьёзные звери. Серьёзные деньги.
— С каких пор ты на волков работаешь?
— С тех пор, как это стало выгодно. — Хруст осклабился. — А ты что, до сих пор сам по себе? Гордый, да? Независимый?
Он произнёс это слово — "гордый" — как насмешку. Как плевок.
— Я своё дело делаю, — сказал Сыч ровно. — Чужого не беру. И в чужие дела не лезу.
— Ну да, ну да. Отшельник. Сидишь в болоте, как жаба. — Хруст помолчал. — Ладно. Если увидишь хорька — свистни. Может, и тебе перепадёт. Из уважения к старой дружбе.
— Мы никогда не были друзьями.
Росомаха ухмыльнулась — медленно, нехорошо.
— Это верно. Друзья так друг с другом не поступают, а?
Он развернулся, шагнул в туман. И уже оттуда, не оборачиваясь, бросил:
— Как нога-то, старый? Всё хромаешь?
Сыч не ответил.
Шаги стихли. Туман сомкнулся.
---
— Можешь вылезать, — сказал Сыч.
Вьюнок выбрался из ольховника. Бледный, настороженный.
— Это за тобой? — спросил Сыч.
Хорёк открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд.
— Я... Это сложно.
— Не сомневаюсь.
Сыч смотрел туда, где исчез Хруст. Левая нога ныла — как всегда перед дождём. Или когда он вспоминал.
Двадцать лет назад они столкнулись на Гнилой Гати — из-за клиента, из-за территории, из-за того, что Хруст решил: болото слишком маленькое для двоих проводников. Росомаха был сильнее. Быстрее. И когда Сыч лежал в грязи с переломанной в нескольких местах ногой, Хруст наклонился над ним и сказал: "Живи. Так смешнее."
С тех пор они не виделись. До сегодня.
— Идём, — сказал Сыч.
— Вы... не спросите?
— Ты всё равно соврёшь. Потом расскажешь. Или не расскажешь. — Он захромал по тропе. — Шевелись, шкет. Нам ещё далеко.
Вьюнок двинулся следом, прижимая сумку к груди.
Сдать его Хрусту? Позволить этой твари выиграть — снова?
Нет.
Ни за какие деньги.
Глава 3. Мост
Шли молча.
Туман редел, но небо оставалось низким, серым, давящим. Болото здесь менялось — камыши расступались, уступая место чахлым берёзам и ольхе. Под ногами уже не чавкало, а пружинило: мох, переплетённые корни, обманчиво твёрдая почва.
Сыч знал эти места. Знал, что твёрдость — иллюзия. Шаг влево, шаг вправо — и провалишься по пояс, а то и глубже.
Хорёк шёл след в след, как было сказано. Молчал. Только сумку прижимал к себе ещё крепче, чем раньше.
Мост появился из тумана внезапно — короткий, пешеходный, переброшенный через узкую протоку. Вода внизу стояла неподвижная, тёмная, затянутая ряской.
Сыч остановился. Подошёл ближе, присел на корточки, постучал по ближайшей доске. Звук вышел глухой, гнилой.
— Плохо дело, — буркнул он.
— Что такое?
— Доски. Половина сгнила. Наступишь — провалишься.
Вьюнок заглянул ему через плечо. Настил и правда выглядел скверно: доски потемнели, местами разошлись, в щелях виднелась чёрная вода.
— Обойти можно?
— Можно. Полдня крюк. — Сыч выпрямился, огляделся. — Нет, будем чинить.
Он скинул котомку, вытащил тесак и кивнул на ольховник в десяти шагах от тропы:
— Видишь молодняк? Руби. Вот такие. — Он показал толщину лапой. — В руку примерно. Штук пять-шесть. Сухие не бери, живые нужны — гибче.
Вьюнок кивнул, взял тесак и полез в заросли.
Сыч смотрел, как он работает. Хорёк рубил толково: не махал без толку, примерялся, бил точно. Видно, что не впервой.
Сам барсук достал из котомки верёвку, смотал аккуратно, положил рядом. Потом тоже взялся за дело — выламывать совсем уж гнилые доски, чтобы освободить место.
Вьюнок притащил первую жердь. Положил, куда показали. Вернулся за следующей.
— Ладно, шкет, — сказал Сыч, не поднимая головы. — Что там у тебя в сумке, из-за чего весь сыр-бор?
Хорёк замер на полушаге. Потом вздохнул, положил очередную жердь и сел на корточки рядом.
— Это доказательства, — сказал он тихо. — Что земли Выдриного Ручья никогда не принадлежали Клыку.
— Клык, — Сыч хмыкнул, примеряя жердь к прогалу в настиле. — Наместник который? Слышал, что он выдр с Ручья согнал. Года два назад, как назначили.
— Не только выдр. Всех, кто там жил. Богатые места, рыбные. Он грамоту показал, что земли его по праву. Все поверили. Или побоялись спорить. — Вьюнок помолчал. — Мой отец — писарь. Работал в управе. Копался в архивах, нашёл старые записи, сравнил... В общем, понял, что грамота Клыка — подделка. И печать на ней тоже.
— И что сделал?
— Хотел сообщить в Совет Старейшин. Но Клык узнал раньше. — Голос хорька дрогнул. — Подстроил так, будто отец сам что-то украл из управы. Его забрали. Он в тюрьме уже третий месяц.
Сыч молча привязывал жердь к остаткам настила. Узел за узлом. Крепко.
— А бумажка?
— Отец успел спрятать. Сказал мне, где. — Вьюнок сглотнул. — Если я доставлю это в Совет — разберутся. Отца отпустят. А Клык... Клыку не поздоровится.
— И волки его тебя ищут.
— Да.
— И Хруст.
— Выходит, что так.
Сыч закончил с узлом, дёрнул — проверил. Держит.
— Давай следующую.
Вьюнок принёс. Работали молча. Потом Сыч спросил — буднично, будто про погоду:
— Брошь. Она чья была?
— Мамина. — Хорёк не сразу ответил. — Она умерла, когда мне семь было. Отец сохранил. Сказал — на крайний случай.
— Крайний, значит.
— Крайнее некуда.
Сыч ничего не сказал. Примотал последнюю жердь, поднялся, отряхнул лапы.
— Политика, — буркнул он.
— Что?
— Политика. Это когда один большой и сильный отбирает что-то у маленького и слабого, а маленький и слабый пытается вернуть. — Он смотал остаток верёвки, убрал в котомку. — За политику я беру тройную цену.
— У меня больше ничего нет.
— Знаю.
Они стояли у починенного моста. Сыч смотрел на хорька — долго, тяжело.
— Я взялся довести тебя до той стороны, — сказал он наконец. — Я доведу. А там — сам разбирайся со своим Советом и своим Клыком.
Он шагнул на мост. Жерди скрипнули, но держали.
— Идёшь, шкет?
Вьюнок подхватил сумку и двинулся следом.
Глава 4. Ловушка
Они шли уже несколько часов, и болото вокруг постепенно менялось. Камыши остались позади, уступив место редколесью: чахлые берёзы, ольха, осины с дрожащей листвой. Тропа петляла между стволами, то ныряя в сырые низинки, где под ногами хлюпала вода, то поднимаясь на сухие пригорки.
Сыч остановился.
Что-то было не так. Он не сразу понял, что именно, и замер, прислушиваясь. Потом сообразил: птицы замолчали. Минуту назад ещё пересвистывались синицы в кронах, квохтала где-то сойка. А теперь тишина, только ветер шуршит в ветвях. И ветер этот нёс чужой запах, слабый, но отчётливый: псина, кожа, пот.
Волки. И совсем близко.
Сыч не обернулся, только чуть скосил глаза. Хорёк стоял за его спиной, настороженный, но пока спокойный.
— Шкет, — сказал Сыч тихо, почти не разжимая губ. — Слушай внимательно. Видишь ложбинку справа, под вывороченными корнями?
— Вижу, — так же тихо ответил Вьюнок.
— Ляжешь туда. Я тебя закидаю ветками. Будешь лежать и не дышать, пока не позову.
— А что...
— Делай.
Через минуту хорёк лежал в ложбинке под старой елью, заваленный лапником и прелой листвой. Сыч придирчиво осмотрел укрытие, поправил пару веток. Со стороны не разглядишь, если не знать. Хорошо.
Сам он огляделся, прикидывая расклад. Слева, в десяти шагах, между кочками поблёскивала чёрная вода. Он знал это место, ходил тут не раз. Мох здесь обманчивый: сверху смотришь — ровная зелёная поляна, даже пружинит под ногой, будто приглашает. А шагни чуть в сторону от тропы — и зыбун. По пояс, по грудь, а то и с головой, если дёргаться начнёшь.
Сыч неторопливо, будто прогуливаясь, перешёл на узкую полоску твёрдой земли у корней старой берёзы. Встал так, чтобы топь оказалась между ним и подлеском. Сунул лапу за пазуху, проверил, на месте ли нож. На месте.
Ждать пришлось недолго.
Волки появились из-за деревьев почти бесшумно, один за другим, как тени. Трое. Молодые, поджарые, в ладно пригнанных кожаных нагрудниках с нашивками Клыка. Двигались уверенно, по-хозяйски, будто болото принадлежало им. Остановились в нескольких шагах от Сыча, двое чуть позади, а третий, видно, старший, впереди.
— Эй, дед, — окликнул старший. Голос развязный, с ленцой. — Далеко собрался?
— Гуляю, — отозвался Сыч. — А вам чего?
— Хорька ищем. Молодой, тощий, сумку таскает. Не попадался?
— Мало ли хорьков в лесу.
Старший шагнул ближе, и двое других тоже подтянулись, охватывая Сыча полукругом. Все трое стояли на зелёном мху, ровном и приветливом с виду, и понятия не имели, что под ним.
— Этот особенный, — сказал волк. — Наместник Клык очень хочет его найти. Очень. И готов заплатить тому, кто поможет.
— Ничем не могу помочь.
Волк усмехнулся, показав жёлтые клыки.
— А мы думаем, можешь. Говорят, ты тут всех через топи водишь. Значит, если хорёк через болото пошёл, он у тебя.
— Говорят много чего. Не всему верить надо.
— Слушай, дед. — В голосе волка лязгнул металл. — Мы можем по-хорошему. Скажешь, где хорёк, и пойдёшь своей дорогой. А можем по-плохому. Тогда никуда уже не пойдёшь.
Сыч стоял спокойно, расслабленно, будто не трое волков его обступили, а соседи зашли поболтать о погоде.
— По-плохому, значит? — Он хмыкнул. — Ну что ж. Попробуйте.
Волки бросились разом, все трое.
Двое, те, что стояли по бокам, рванули напрямик через зелёный мох, срезая путь к барсуку. И провалились. Один ухнул по пояс и заорал от неожиданности. Второй влетел глубже, сразу по грудь, и заорал уже от страха. Зыбун схватил их мгновенно, жадно, облепил холодной жижей, и чем больше они барахтались, тем глубже уходили.
Третий, старший, увидев, что случилось с товарищами, затормозил в последний миг. Его лапы уже коснулись предательского мха, но он успел отпрянуть назад, на твёрдое. Рыкнул, метнулся в обход, огибая место, где барахтались двое других, и бросился на Сыча сбоку.
Барсук попытался отступить, но нога, проклятая левая нога, подвернулась на скользком корне, и в следующий миг волк врезался в него всей тяжестью.
Удар вышиб воздух из лёгких. Сыч рухнул на спину, а волк навалился сверху, придавливая к земле. Жёлтые глаза горели прямо перед лицом, горячее дыхание обжигало кожу, клыки скалились совсем близко.
Сыч упёрся лапами в грудь волка, пытаясь сбросить. Но тот был моложе, сильнее, тяжелее. Давил всем весом, и лапы барсука дрожали от напряжения, медленно сдавая. Левая нога соскользнула, не нашла опоры.
Ещё несколько секунд, и всё.
И тут раздался глухой звук, будто палкой ударили по тыкве. Волк дёрнулся, глаза его закатились, и он обмяк, придавив Сыча своим весом.
Барсук лежал несколько мгновений, хватая ртом воздух. Потом упёрся, столкнул с себя бесчувственное тело, перекатился набок. Сел, морщась от боли в рёбрах.
И посмотрел вверх.
Вьюнок стоял над ним, часто дыша. В лапах он сжимал камень, большой, с острым краем. На камне темнела кровь.
— Сказал же лежать, — прохрипел Сыч.
— Лежал. А потом подумал, что помощь нужна. Или не надо было?
Барсук смотрел на него снизу вверх. Шкет. Тощий, взъерошенный, с трясущимися лапами. Только что огрел волка булыжником. Спас ему, Сычу, жизнь, получается.
— Не пропадёшь, шкет.
Он поднялся на ноги, тяжело опираясь на ствол берёзы. Покосился на волка. Тот лежал неподвижно, но бок мерно вздымался и опускался. Живой. Позади, в трясине, двое других всё ещё барахтались и выли, взывая о помощи.
— Выберутся, — сказал Сыч, отдышавшись. — К утру, может. Или свои услышат, вытащат. Но нам надо уходить, пока ещё кто не набежал.
Вьюнок выронил камень и посмотрел на свои лапы, будто не узнавая их.
— Я... он живой?
— Живой. Башка у него крепкая, до свадьбы заживёт. — Сыч подобрал котомку, закинул на плечо. — Идём, шкет. До брода ещё путь неблизкий.
Они двинулись дальше, оставив за спиной проклятия и вой застрявших в трясине волков.
Сыч шёл впереди, как обычно, выбирая дорогу. Но теперь время от времени оборачивался, проверяя, поспевает ли хорёк. На трудных участках, где тропа становилась обманчивой, замедлял шаг и ждал. Раньше за ним такого не водилось.
Глава 5. Старый долг
Некоторое время они шли молча. Сыч впереди, Вьюнок следом. Болото постепенно редело, под ногами всё чаще попадалась твёрдая земля, и идти стало легче.
— Как они нас нашли? — спросил вдруг Вьюнок. — Волки. Откуда узнали, где мы?
Сыч пожал плечами, не оборачиваясь.
— Хруст навёл. Больше некому.
— Тот... росомаха?
— Он самый. Увидел меня на тропе, смекнул, что я кого-то веду. Может, даже тебя учуял, пока ты в кустах сидел. Потом нашёл волков, сообщил. Получил свои грошики и пошёл по делам.
— Откуда знаете, что он так сделал?
— Потому что он всегда так делает. — Сыч перепрыгнул через поваленный ствол и подождал, пока Вьюнок перелезет следом. — Хруст из тех, кто чужими лапами жар загребает. Сам рисковать не любит. Зачем ему за тобой по болоту гоняться, если можно волкам сказать и денежку получить?
Вьюнок помолчал, переваривая услышанное.
— А он опасный?
— Опасный, — признал Сыч. — Сильный, хитрый, злой. Но болота знает хуже меня. Сейчас небось сидит где-нибудь в тепле, награду пропивает. А мы уже почти дошли.
На этом разговор иссяк. Шли дальше. Солнце, весь день прятавшееся за облаками, начало клониться к горизонту, и серый свет постепенно густел, наливаясь синевой. Болото осталось позади, тропа вывела на твёрдую землю, поросшую редким сосняком. Пахло хвоей и дымом — где-то впереди жгли костры.
А потом, когда сумерки уже легли на лес, между деревьями мелькнули огни.
Сыч остановился на опушке небольшой поляны. Внизу, в распадке, поблёскивала вода — Совиный Брод. А за ним, на том берегу, желтели окна заставы. Близко. Рукой подать.
— Почти дошли, — сказал он. — Ещё немного, и сам доберёшься. Покажешь бумаги, объяснишь, что к чему. Разберутся.
Вьюнок стоял рядом, глядя на далёкие огни. Лицо у него было усталое, но глаза блестели.
— Спасибо, — сказал он тихо. — За всё.
Сыч открыл рот, чтобы ответить что-нибудь ворчливое. Не успел.
Удар обрушился из темноты, из-за деревьев, откуда Сыч не ждал. Что-то тяжёлое врезалось в Вьюнка, отшвырнув хорька в сторону. Тот влетел в ствол сосны и сполз на землю, не издав ни звука.
Сыч рванулся к ножу, но его уже схватили за шиворот и швырнули на землю. Он покатился по палой хвое, вскочил, выхватил нож, и тут из сумрака шагнула знакомая фигура.
Хруст.
Росомаха стоял между ним и Вьюнком, широко расставив лапы. В полутьме глаза его поблёскивали жёлтым, а на морде играла ухмылка.
— Что, старый? — сказал он негромко. — Думал, я тупой увалень? Думал, сдал тебя волкам и пошёл монетки считать?
Сыч молчал, сжимая нож. Сердце колотилось.
— Ты меня тогда на тропе услышал только потому, что я так хотел, — продолжал Хруст, медленно надвигаясь. — Хотел, чтобы ты знал, что я рядом. Чтобы нервничал. Чтобы торопился. А волки... волки — это так, на всякий случай. Вдруг справятся. Но я знал, что ты их обойдёшь. Ты же у нас хитрый, да? Знаток болот.
Он сделал ещё шаг. Сыч отступил, чувствуя, как упирается спиной в ствол дерева.
— Только вот какая штука, Сыч. Болота болотами, а здесь уже не болото. Здесь лес. И ты — старый калека с больной ногой. А я — нет.
Хруст бросился вперёд.
Сыч успел полоснуть ножом, но росомаха перехватил его лапу, вывернул, и нож полетел в темноту. Потом Хруст ударил, коротко и жёстко, и Сыч рухнул на спину, а тяжёлая туша придавила его к земле.
Всё повторялось. Как тогда, двадцать лет назад. Та же тяжесть, тот же запах звериной шкуры, те же жёлтые глаза совсем близко.
— Помнишь, да? — прохрипел Хруст, наваливаясь всем весом. — Помнишь Гнилую Гать? Я тебя тогда пожалел. Ногу сломал и ушёл. Думал, будет смешно смотреть, как ты ковыляешь.
Лапа росомахи легла Сычу на горло, сдавила. Воздуха стало не хватать.
— Но сейчас я добрый не буду. Сейчас я тебе не ногу сломаю, старый. Сейчас я тебе хребет переломаю. И полежишь тут, в лесочке, пока не сдохнешь. А хорька твоего заберу Клыку. И все довольны.
Сыч хрипел, пытаясь вдохнуть. Перед глазами плыли круги. Лапы царапали землю, искали опору, хоть что-то...
И нашли.
Левая лапа, та, что была прижата к боку, скользнула вниз, к голенищу сапога. Туда, где двадцать лет назад Сыч стал прятать второй нож. Маленький, неприметный. На всякий случай. Потому что случаи бывают всякие, и один из них учит на всю жизнь.
Пальцы сомкнулись на рукояти.
— Что молчишь, старый? — Хруст наклонился ближе. — Слова прощальные скажи. Я послушаю.
Сыч ударил.
Снизу вверх, коротко, точно, в бок, под рёбра. Туда, где у росомахи нет ни жира, ни густой шкуры.
Хруст дёрнулся. Глаза его расширились, ухмылка сползла с морды. Он посмотрел вниз, на торчащую рукоять, потом снова на Сыча.
— Ты...
— Я помню уроки прошлого, — Сыч сильнее вдавил нож. — А ты, видать, забыл.
Хруст попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвался только хрип. Он завалился набок, сполз с Сыча, ткнулся мордой в землю.
Барсук лежал, глядя в тёмное небо и хватая ртом воздух. Горло горело, рёбра ныли, левая нога онемела. Но он был жив.
Через какое-то время он заставил себя сесть. Потом подняться. Шатаясь, доковылял до Вьюнка.
Хорёк лежал у сосны, без сознания, но дышал ровно. На голове наливалась здоровенная шишка, но кровь не текла.
— Эй, — Сыч потряс его за плечо. — Шкет. Просыпайся.
Вьюнок застонал, открыл глаза. Несколько мгновений смотрел мутным взглядом, потом сфокусировался на Сыче.
— Что... что случилось?
— Хруст случился. — Сыч помог ему сесть. — Но уже всё. Закончилось.
Вьюнок повернул голову, увидел неподвижное тело росомахи. Побледнел.
— Он... мёртв?
— О нём уже не думай. — Сыч протянул Вьюнку лапу. — Вставай. Ещё брод переходить.
Глава 6. Огни
Они спустились к воде уже в сумерках. Совиный Брод оказался неглубоким — по колено, не больше — и усыпанным плоскими камнями, по которым можно было перейти, почти не замочив лап. На том берегу, совсем близко, светились окна заставы, и ветер доносил оттуда запах дыма и чего-то съестного.
Сыч остановился у кромки воды.
— Дальше сам, — сказал он. — Покажешь бумаги, расскажешь, что к чему. Там разберутся.
Вьюнок стоял рядом, прижимая сумку к груди. Лицо у него было усталое, на лбу багровела шишка от удара Хруста, но глаза смотрели ясно.
— А вы? — спросил он. — Вы со мной не пойдёте?
— Мне там делать нечего. — Сыч покачал головой. — Я болотный житель, с властями дел не имею.
Он помолчал, глядя на далёкие огни. Потом сунул лапу в карман, вытащил брошь и протянул Вьюнку.
— Держи. Возиться с продажей неохота, а таскать с собой — только карман оттягивать. А за проход будешь должен. Отдашь как-нибудь.
Вьюнок взял брошь, посмотрел на неё — тусклый зелёный камень блеснул в последнем свете уходящего дня. Потом поднял глаза на Сыча.
— Я обязательно отдам, — сказал он тихо.
— Адрес знаешь.
Сыч сказал это коротко, по-деловому, будто речь шла о самой обычной вещи. Но они оба понимали, что это не про деньги.
Повисла тишина. С того берега доносились голоса и негромкий смех. Обычные звуки обычной жизни, до которой оставалось всего несколько шагов по воде.
Сыч посмотрел на огни заставы, потом на хорька. Тощий, взъерошенный, с трясущимися от усталости лапами. Но глаза уже не те, что вчера вечером. Что-то в них изменилось.
— Ну, бывай, Вьюнок.
Хорёк замер. Сжал брошь в кулаке так, что побелели костяшки. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова, видно, застряли где-то в горле. Только кивнул, часто и коротко, и глаза у него подозрительно заблестели.
Потом развернулся и шагнул в воду.
Сыч стоял на берегу и смотрел, как тощая фигурка перебирается с камня на камень, осторожно, чтобы не поскользнуться. Вода плескала негромко, и в этом плеске было что-то умиротворяющее, спокойное.
Вьюнок выбрался на тот берег. Обернулся, помахал лапой.
Сыч не помахал в ответ. Только поднял лапу коротким жестом — то ли прощание, то ли благословение, то ли просто "иди уже". Потом развернулся и захромал прочь, в сгущающуюся темноту, в сторону болота.
Идти было далеко. Нога ныла, рёбра болели после Хруста, и вообще он слишком стар для таких приключений. Но на душе было странно легко — так легко, как не было уже давно.
---
Брошь вернулась к Вьюнку, и это было правильно. Память о матери, о доме, о том, ради чего стоит рисковать.
А у Сыча на полке, между треснутым компасом и банкой с пиявками, теперь лежало кое-что другое. Камень — обычный, серый, с острым краем. Увесистый булыжник, каких на болоте тысячи. Тот самый, которым тощий хорёк огрел волка по голове и спас ему, Сычу, жизнь.
Зачем он его подобрал — барсук и сам не знал. Может, на память. Может, просто так.
Соседка-цапля как-то заглянула в гости, увидела камень и спросила, что это за булыжник на полке. Сыч буркнул, что это личное. Цапля пожала крыльями и больше не спрашивала.
По вечерам, когда огонь в очаге догорал до углей, Сыч иногда брал камень в лапы, вертел, разглядывал. Обычный камень. Ничего особенного.
А однажды, когда туман поднялся над Хлябью, на тропе послышались шаги. Лёгкие, торопливые. Потом кто-то поднялся на крыльцо и постучал — быстро, три раза.
— Я знаю, что вы там, — произнёс знакомый голос. — Я видел огонёк трубки.
И тогда Сыч улыбнулся. Впервые за двадцать лет — по-настоящему.