Томкино счастье развалилось на куски в одночасье и всего лишь от одной фразы… А ведь еще в обед у нее так и полыхало в груди от ликования!
В тот день Тома выступала на районном смотре самодеятельности перед полным залом людей и заняла первое место со стихами Есенина. Председатель района вручил ей почетную грамоту, а еще премию - сверток ситца.
Но самым невероятным было то, какая в зале стояла тишина, когда она закончила стихотворение. А потом зрители взорвались такими аплодисментами, что у Томки выступили слезы от радости. До чего же хорошо!
После смотра она побрела домой через поля, держа в руках новенькие белые лодочки, которые отец привез из райцентра. И все вспоминала сладкие минуты на сцене.
Воздух плыл волнами от весеннего ветерка, старые березы, росшие вдоль поля, чуть шевелили своими зелеными косами, словно тоже аплодировали Томке. Ее маленькой победе, от которой пела душа. И признанию, Тамара Рябова - не просто дочь председателя колхоза, а сама по себе что-то значит.
Но ее чудесное настроение оборвал крик рядом с колхозным гаражом. Он ударил как обухом знакомыми интонациями. Голос отца она узнала бы среди тысячи других, хриплый, с той особой манерой, какая бывает у людей, привыкших командовать.
Но сейчас в этом голосе звучало что-то новое, незнакомое. Страх… Тома подошла ближе, прижалась к облупленному забору гаража. Сквозь щель между досками видно было двоих - отца и Ивана, молодого механика, который приехал в село после института по распределению как молодой специалист.
- Заявление написано, баста! Меня сегодня уже в городе ждут, - говорил Иван, и в голосе его не было злости, только какая-то усталая решимость. - Три года терпел, хватит. Ноги моей не будет в вашем колхозе, уезжаю на стройку.
Отец Томки, грузный и высокий мужчина Савелий Кузьмич, напирал на парня с высоты роста.
- Да ты что без ножа меня режешь?! Как я без механика буду в посевную?! Техника вся встанет же! Кто под суд пойдет за это? Рябов? А ты в кусты?
Но Иван рубанул рукой воздух.
- Раньше надо было думать, товарищ Рябов. Я вас предупреждал, что все знаю о ваших делах и не потерплю воровства. Сроки вам давал, а вы как списывали солярку и детали, так и продолжаете. Техника не из-за меня встанет, а потому что вы в карман себе государственные деньги кладете. Я больше терпеть не буду, увольняюсь.
Савелий Кузьмич схватил Ивана за грудки и тряхнул:
- Заговорил как! Это ты что же, решил меня ОБХСС сдать? У меня дочь! Сиротой хочешь девку оставить?! Мать у нее померла, только я остался. Кто ее замуж возьмет, если отца посадят?
Но парень не испугался, отцепил кулачищи председателя от старенькой фуфайки и нахмурился.
- При чем тут ваша семья? Вы воруете у народа.
Но пожилой мужчина задыхался от злости и страха одновременно.
- Идейный, значит? Сердца нет, вот потому ты неженатый. Знать не знаешь, как это, любить свою кровиночку. Я ведь ради дочки, ради Тамарки стараюсь, чтобы она жила хорошо. Будут у тебя свои дети, тоже для них ничего не пожалеешь!
- А кто колхозников пожалеет? - Иван отступил на шаг и кивнул на дома, который шли тесными рядами по улицам районного села. - Они что, не люди? Их дети не хотят жить хорошо?
Парень одернул замасленную фуфайку и усмехнулся невесело.
- Дочка ваша в платьях ходит за сто двадцать рублей, в белых туфлях. И работы тяжелой не знает, живет будто королева. Только и умеет, что наряжаться и стихи читать.
Савелий Кузьмич побледнел, его руки сжались в кулаки.
- Ах ты ж! Сердце у тебя каменное, я тебе…
Но договорить не успел, Томка бросилась уже к воротам и влетела на пятак у гаражей.
Она хотела крикнуть что-нибудь этому наглому и противному Ивану, ответить ему как следует. Что она не бездельница, а хочет поступать на вечернее отделение в институт, да отец не отпускает в город одну, что не просила покупать ей дорогие вещи. И что-то еще важное!
Но слова застряли в горле, как рыбья кость. А отец при виде дочери кинулся к ней, подхватил под локоть и повел к дому, как маленькую.
- Идем, Томочка, - и голос его вдруг стал старческим, дребезжащим.
Она шла и затылком чувствовала жгучий, насмешливый взгляд Ивана. Он словно говорил своим молчанием: балованная фифа!
Дома на кухне отец налил себе граненый стакан самогона и махнул его разом. Тома смотрела, нахмурив гладкий лоб. Опять хватается за бутылку! И так каждый день, пьет и пьет, пока не упадет на койку и не захрапит. Она дождалась, пока отец сядет за стол над сковородой с картошкой, и спросила:
- Правду этот Иван сказал? Ты воруешь?
Отец посмотрел на нее глазами, в которых стояли слезы, пьяные, горькие.
- Для тебя же, дуреха, стараюсь. Добро собираю. Замуж выйдешь за Петра Анисова или за агронома, чтобы жила не хуже других. Дом - полная чаша, чтоб работы не знала. Ты ведь председателя дочка, а не замухрышка какая.
Тома взметнулась:
- Не хочу я замуж, сколько раз говорить?! Я учиться поеду! Работать буду.
Отец отмахнулся широкой ладонью.
- Ну не кричи ты так, башка трещит. Какая учеба? Бабская работа - за мужем быть. ребятишек рожать и дома сидеть. Выдумала тоже! Все, хватит голову мне морочить, видишь, не до твоих капризов! Объявился этот правдолюб, портит всю картину мне.
Девушка так и задохнулась от возмущения. Сколько раз уже спорила с отцом, а тот уперся! Думает только об одном, чтобы она вышла замуж за того, кого выберет отец, и жила дальше под его крылом. Савелий Кузьмич потянулся снова за бутылкой, а Тома развернулась и ушла в свою комнату.
Бесполезно отцу что-то объяснять! Спорила с ним, но ни в институт, ни на работу он так и не разрешает идти.
В комнате она еще долго прислушивалась к звяканью посуды и тяжелым шагам по дому. А когда раздался густой храп, кинулась в сенки, где под скамейкой был давно уже спрятан чемоданчик.
Решение созрело само, как созревает нарыв, больно, но необходимо. Надо уезжать как можно быстрее отсюда, иначе так и застрянет навсегда в болоте, которое заботливо приготовил ей отец.
Тома торопливо запихнула в чемодан свои вещи и босиком, чтобы не стучать туфлями по доскам, выскользнула во двор. А потом кинулась по знакомой дороге через поля. Далеко идти, но ничего… Как раз доберется на станцию к первому поезду.
А куда уж он ее повезет, разберется потом.
За спиной остался тихий, темный дом, где крепко спал отец, а на столе белела записка: «Папа, прости. Не могу жить на ворованное. И замуж не хочу! Уезжаю в свободную жизнь. Тома».
***
Поезд шел третьи сутки на восток. В плацкартном вагоне было тесно и прохладно от сквозняков, что тянулись из щелястых окон, но ни один пассажир не жаловался. Наоборот, то и дело заводили песни, звенели молодые голоса, по отсекам волнами разлетался задорный, искристый смех.
Комсомольцы ехали строить БАМ, великую стройку века, как писали в газетах. А пока дорога и безделье, знакомились и влюблялись, пели песни под гитару, травили байки. С той горячей легкостью, на какую способна молодость.
Тома сидела на нижней боковушке у окна, прижав к себе небольшой чемоданчик. В сумке - два платья, теплая кофта, которую мать связала еще при жизни, платок. Больше ничего взять не получилось, побоялась разбудить отца. Из-под салфетки утянула сто рублей на первое время.
Вот и все ее сборы.
Правда, на самый ранний поезд попала Томка без всякого билета. В толпе молодежи никто и не проверял документы. А она не решилась расспрашивать, куда отправляется поезд с надписью «На БАМ» на каждом вагоне. Хотела выйти на большой станции, но состав все мчался и мчался вперед без остановок.
За окном плыла бесконечная тайга. Ели и сосны сменяли белые березы, бесконечное море из деревьев. Страна разворачивалась во всю свою немыслимую ширь, и от этой шири у девушки кружилась голова.
Из задумчивости ее вывел знакомый голос:
- Тамара?!
Иван с алюминиевым чайником в руке так и застыл в проходе. Весь вагон обернулся на его удивленный возглас. Томка задрала повыше подбородок, нельзя показать, как она потрясена. Только не перед этим… нахалом.
- Здравствуйте, Иван.
- Вы откуда здесь?
- Еду. Как и все, на БАМ.
Иван опустился на соседнее место, поставил чайник на пол. Смотрел на нее долго, изучающе, словно пытался понять что-то важное. Томка и сама догадывалась, что он думает. Белоручка, папашина дочка, избалованная и бесполезная.
Но Иван вдруг спросил:
- Отец-то знает?
Тома промолчала, только отвернулась в сторону. В носу защипало от подступающих слез. Папка там, наверное, сейчас с ума сходит, ищет ее везде. Поди, и в милицию уже побежал.
Парень вдруг наклонился к ней поближе и тихо заговорил:
- Ты уверена, Тома? Ты хоть знаешь, что такое БАМ? Это всесоюзная стройка, добровольцев берут в отряды, жилье дают и работу. Только там тяжело! Тайга, комары, работа по двенадцать часов, жить во времянках. Ты же лопату в жизни не держала. Давай я тебе билет обратный куплю? На следующей станции сойдешь и к отцу вернешься.
- Научусь я работать! И трудностей не боюсь, - Томка старалась изо всех сил не выдать свое волнение.
Иван покачал головой, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение. Может быть, он вспомнил, как она встала между ним и отцом, защищая того, кто не заслуживал защиты. А может, увидел в ней что-то новое, чего раньше не замечал.
В Иркутске по вагону пошел патруль милиции - проверка документов. Тома сжалась, чувствуя, как холодеют ладони. Если отец все-таки написал заявление о пропаже… И в списках ведь ее нет…
Но Иван вдруг оказался совсем рядом и протянул измятые листы милиционерам:
- Все, кто едут в вагоне, - по комсомольской путевке. Строители БАМа, все документы я лично проверил как председатель ударного отряда.
Когда милиция ушла, Тома выдохнула.
- Спасибо.
Иван покачал головой.
- Не за что. Просто не хочу, чтобы тебя силком домой волокли. Раз решилась - твое право. Рабочие руки на стройке всегда нужны, но имей в виду, никаких поблажек не будет.
Томка в ответ лишь кивнула головой решительно. Она все выдержит! И докажет, что тоже может быть полезной. Правда, как только сошли с поезда, все оказалось еще хуже, чем говорил Иван… В тонком платьице под моросящим дождем Томка ехала больше трех часов в кузове грузовика.
От станции до стройучастка - восемьдесят километров разбитой дороги. Трясло так, что к концу пути все мысли вылетели из головы.
А как только Тома спустилась из кузова вниз, то по щиколотку провалилась в грязь. Непролазную, черную, вязкую. Но под насмешливыми взглядами других добровольцев она упрямо побрела в своих белых туфельках по высоким пластам к дощатым, грубо сколоченным домикам-времянкам.
И даже через шум дождя слышала шепот девчат за спиной:
- Ишь, барыня нашлась, ручки беленькие, ноготочки чистенькие.
- Сразу видно, за женихами приехала.
Томка промолчала… Что отвечать? Что отец - вор, а она сбежала от стыда? Что не может жить на всем готовом в безделье? Кто поверит?
Вместе со всеми она дошла до деревянных вагончиков, где за грубым столом из досок уже вовсю шло распределение по бригадам. Она ждала, пока назовут ее фамилию, а сама оглядывалась по сторонам.
Палаточный лагерь прямо посреди тайги. Дощатые бараки, никаких магазинов, общая кухня под навесом и грязь, грязь, грязь… Даже не думала она, что будет вот таким ее новый дом. Холодным, унылым и сырым. Подошла очередь, и она вздохнула тяжело, пора записываться в работники, жить по-взрослому.
Шагнула навстречу новой жизни… как вдруг с глухим щелчком лопнул ремешок на туфле! Жирная, густая грязь засосала свою добычу.
Тамара так и застыла на одной ноге посредине огромной черной лужи. Добровольцы смотрели на нее, хихикали, перешептывались. А она никак не решалась сделать шаг босой ступней.
Значит, вот она, ее свобода… стылая и грязная… Что остается? Бежать от трудностей назад к отцу? Слезы выступили на глазах от обиды. Неужели прав был Иван, когда предлагала отправить ее домой, и она совершенно никчемная?
Как вдруг кто-то больно ударил ее по шее! Нога подкосилась, и Томка полетела прямо в грязь🔔ПРОДОЛЖЕНИЕ В ПРЕМИУМ (для тех, кому понравился рассказ и кто хочет прочитать продолжение прямо сейчас)