План созревал в голове Димы постепенно. Две недели он вынашивал его, выверяя каждый шаг. Спрятанные под кроватью деньги, вытащенные из школьной столовой булочки, старая карта, распечатанная в компьютерном классе.
Он собирался бежать не к чему-то. Он бежал от чего-то. От чего-то надоевшего и невыносимого. От пьяного хохота отца, меняющего одну работу за другой, и в основном прозябающего дома. От его равнодушия. От вечно занятой матери, для которой не было ничего важнее работы, и чья забота была похожа на удушающий захват: «Надень шапку!», «С кем ты дружишь?», «Петя–плохая компания!», «Следи за собой!», «Ты должен быть лучше, чем твой отец-неудачник!».
Её каждодневные наставления и неодобрение было хуже отцовских подзатыльников. Временами Дима задавался вопросом, не из-за её ли подхода к жизни и командного тона, отец дошёл до такой жизни.
Он проверял рюкзак в сотый раз, когда в дверь постучали. Сердце провалилось в пятки.
Он открыл дверь, на пороге стояла всего лишь его соседка и одноклассница, Соня. Тихая, серая Соня с соседней парты, которая на уроках говорила так, что её едва было слышно.
— Так ты… собираешься уйти из дома? — прошептала она, глядя на его рюкзак в прихожей.
Дима попытался солгать, но слова застряли в горле. Он молча кивнул.
— Я пойду с тобой, — сказала она так же тихо, но с неожиданной твёрдостью.
— Тебе-то что? — огрызнулся он.
— А может быть у меня тоже есть… причина для побега. Может быть это не такая веская причина, как у тебя. Но она есть.
Дима не стал её отговаривать. В конце концов, он был рад, что она не побежала жаловаться учительнице, а компания хотя бы для начала ему не повредит.
Её молчаливая решимость была странной, но заразительной. Она принесла свой рюкзак с термосом и парой лишних носков, и они отправились в путь.
***
Их побег не был похож на какое-то романтичное приключение. Первый же поезд, в который они забрались, оказался товарным. Они сидели в холодном, продуваемом всеми ветрами вагоне, забитом деревянными ящиками. Вместо звёзд над головой — ржавая металлическая крыша. Вместо разговоров по душам — леденящее молчание и грохот колёс.
— Мама будет в истерике, — сквозь стук колёс проговорил Дима больше самому себе. — Будет орать на отца. А он… он, наверное, даже не заметит.
Соня молча протянула ему термос со сладким чаем. Её забота была не навязчивой, а практичной, как этот чай или чистый пластырь, который она наклеила ему на содранную об ящик ладонь.
Они вышли на какой-то крошечной станции. Дождь заливал всё вокруг. Деньги, которые казались Артёму целым состоянием, таяли на глазах.
Он хотел купить еды, но растерялся у прилавка, не зная, что выбрать. Соня молча взяла два самых дешевых йогурта, батон и пачку печенья.
— Экономить надо, — коротко объяснила она.
Ночью они прятались на заброшенной даче. Стеклянные осколки хрустели под ногами, пахло плесенью и отчаянием.
Дима трясся от холода и страха. Вдруг он почувствовал, как Соня накрыла его своим тонким одеялом и села рядом, обняв за плечи.
— Я не дам тебе замёрзнуть, — сказала она, и её тихий голос прозвучал как клятва.
Именно тогда он понял, что он не одинок в этом мире, испытав к этой девочки глубокую благодарность, и осознал, что несет за неё ответственность.
На вторые сутки Соня начала кашлять. К вечеру у неё поднялась температура. Её молчаливая стойкость растаяла, сменившись горячечным бредом.
Дима впервые почувствовал настоящую панику. Он не мог вернуться. Но он и не мог позволить Соне болеть здесь, в грязи, из-за его глупой идеи.
Он нашёл какой-то сарай, устроил её на сене, отдал ей свою куртку. Он бегал к ручью за водой, мочил тряпку и клал ей на лоб, заставлял пить тёплый чай, который удавалось раздобыть в дачном посёлке. В эти часы он забыл о своём отце, о своей боли. Всё его существо было сосредоточено на одном: «Соня не должна умереть».
— Зачем ты пошла со мной? — спросил он, когда ей стало немного лучше.
Она смотрела на него лихорадочно-блестящими глазами.
—Потому что ты единственный, кто заметил, что я поранила руку тогда, на физкультуре. И принес пластырь. А ещё ты поделился со мной своей ручкой, когда моя перестала писать. Ты всегда был добр ко мне. Обычно никто никогда меня не замечает.
– А как ты узнала, что я собираюсь сбежать?
–Я обратила внимание, что ты вёл себя как-то странно последнюю неделю, а за день до побега тащил свёрток из школы, хотя пришёл без него, – пробормотала Соня.
– Ты оказывается следила за мной, – добродушно ухмыльнулся мальчик.
Соня зарделась и отвернулась к стене от его испытующего взгляда.
***
В это время в их доме творилось что-то невообразимое. Две квартиры, обычно разделённые стеной равнодушия, вдруг объединились общим горем.
Мать Димы, Лидия Петровна, пришла с работы и, не обнаружив дома сына, стала звонить ему на телефон, но тот был вне зоны доступа. Тогда она побежала по соседям, спрашивала не видел-ли кто-то её Диму. Так она узнала о пропаже Сони - соседской девочки.
Лидия Петровна металась по квартире, её макияж был размазан слезами. Она звонила отцу Димы, и в её голосе не было привычного упрёка, а только животный страх: «Вова, они пропали! Дима и Соня! Оба! Где их искать?!»
Отец, Владимир, протрезвел быстрее, чем когда-либо. Похмельная муть сменилась холодной дрожью. Он обошёл все подворотни, вокзал, поговорил с каждым, кто мог что-то знать. Впервые за долгое время он делал что-то не потому, что его заставили, а потому, что сам чувствовал необходимость и сам того хотел.
Родители Сони, скромные небогатые люди, примчались к Лидии Петровне. Они сидели в её гостиной, и все трое сейчас были просто испуганными родителями.
— Она никогда бы не сбежала, — плакала мать Сони. — Она такая тихая…
Лидия Петровна смотрела на этого запуганного мужчину и эту бедную, постаревшую от горя, женщину и вдруг увидела себя со стороны. Свою холодность. Своё давление. Свою слепоту.
— А мой… — голос Владимира прозвучал хрипло. — Мой, наверное, просто не выдержал.
В эту секунду они перестали быть «авторитарной мамашей» и «пьяницей-отцом». Они стали людьми, которые осознали, что довели своего ребёнка до края.
***
На третью ночь Дима понял: всё кончено. Они не смогут выжить. Соне нужен был врач. Он сидел, прижавшись к её горячему плечу, и смотрел в потолок сарая.
— Знаешь, а ведь они, наверное, сейчас ищут нас вместе, — тихо сказала Соня.
—Кто?
—Родители. Твоя мама и мой папа. Представляешь?
Он представил. И это зрелище было настолько невероятным, что в нём что-то дрогнуло.
Утром он взял свой потрёпанный телефон. Батарея была на исходе. Он набрал номер матери и, прежде чем она успела начать кричать, сказал:
—Мам, мы на станции «Заречная». Соне плохо. Приезжайте. Пожалуйста.
Когда на пустынной станции появились две машины и из них выбежали четверо взрослых с перекошенными от страха и облегчения лицами, Дима впервые увидел, как его мать бежит, растрёпанная, без макияжа. А его отец оказывается может не шататься, а крепко стоять на ногах, и в его глазах может быть не отчуждённая пустота, а отчаяние.
Лидия Петровна приобняла Диму, а мама Сони горько плакала сжимая свою дочь в крепких объятиях, а потом они все просто стояли и долго смотрели друг на друга — грязные, продрогшие дети и их родители, как-будто впервые их увидевшие.
Побег в никуда закончился. Он не привел их в неведомые дали. Но он заставил всех посмотреть в глаза тому аду, который они создали для себя сами. И в этом горьком, трудном опыте был шанс. Шанс что-то изменить.
____________________________________________
Спасибо за прочтение! Если вам понравилась история, буду признательна за лайк и подписку.