Они ехали на Кавказ по настоянию Кати. Сергей упирался, бубнил что-то о работе, о деньгах, о бессмысленности этой затеи.
На самом деле он просто не мог выносить саму мысль о двух неделях наедине с женщиной, которая стала ему почти чужой.
Он думал, что давно разлюбил. Их брак превратился в подобие брака, в набор ритуалов: утренний кофе в тишине, разговор о счетах и проблемах, сон спиной к спине. Катя перестала быть для него женой, любовницей, музой. Он бы назвал её скорее соседкой по квартире.
Катя чувствовала это отчуждение. Она чувствовала это кожей, когда Сергей, поворачивался к ней спиной, молча засыпая, видела это в пустых, устремлённых куда-то сквозь неё, глазах за ужином. Поэтому однажды она предложила Сергею эту поездку, в тайной надежде реабелитировать их отношения, и он с неохотой согласился.
Дорога была мучительной. Катя пыталась шутить, показывала на проплывающие за окном пейзажи, но ответы Сергея были односложными. Всё, что ей оставалось, лишь обречённо вздыхать на угрюмое молчание мужа.
А он смотрел на её профиль, на знакомые морщинки у глаз, и чувствовал лишь тягостную пустоту.
«Зачем всё это? — думал он. — Чтобы ещё яснее осознать, что между нами ничего не осталось?»
***
Они разместились в маленькой уютной гостинице. Сергея раздражало практически всё: назойливая красота заснеженной горы на горизонте, щебетание птиц, казавшееся ему истеричным, толпы отдыхающих на улицах города и в парке, и даже улыбка Кати, которая здесь, вдали от их квартиры, стала чуть чаще появляться на лице.
Первые дни прошли в натянутом перемирии. Они гуляли по уютным улочкам городка, заходили в маленькие курортные магазинчики, ходили по экскурсиям, и всё это делалось с таким видом, который бывает у людей, выполняющих неприятную, но необходимую работу.
Катя восхищалась красотой города и парка, останавливалась около особо красивых мест, пыталась поймать взгляд Сергея в поисках одобрения. Но он только кивал, говорил «да, красиво», а его мысли витали где-то далеко от Кати и красот природы.
Развязка наступила на четвёртый день.
Они пошли в горы, к одному из множества природных памятников, обозначенных на карте.
С вечера прошёл дождь, и хотя утро было солнечным, лес всё ещё дышал влажным, густым паром. Корни деревьев скользили под ногами, как живые змеи. Камни, политые дождём, коварно блестели в лучах солнца.
Тропа, по которой они шли, была узкой и каменистой. Катя шла позади, то и дело обгоняя Сергея. Лёгкая и неутомимая, она неуверенно и как-будто виновато улыбалась ему, а он брёл подле неё, чувствуя только кипящее в груди раздражение.
Он злился на солнце, на камни, на влажность, на Катину спину, на всю эту бессмысленную прогулку.
–Зачем мы только пошли? Идём уже тридцать минут, конца и края не видно этой тропе, да ещё солнце начинает припекать, – проговорил он, состроив максимально недовольную гримасу на лице.
–Только тридцать минут, Серёж, только! – отозвалась Катя нарочито бодрым голосом, снова обгоняя Сергея, –Тропа длинная, часа полтора идти бодрым шагом.
Сергей закатил глаза.
–Зачем мы вообще сюда приехали? Чтобы ползать по этим однообразным склонам и делать фотографии на скучных приторно-уютных улочках этого нафталинового городка?
Катя лишь устало вздохнула и ничего не ответила. Минуты три они шли молча.
— Серёж, осторожнее, здесь скользко! — крикнула она ему, обернувшись.
Он что-то буркнул в ответ и, чтобы продемонстрировать своё пренебрежение, сделал неосторожный шаг. Но поскользнулся не он.
Это произошло мгновенно.
Катя, обернувшись к нему, оступилась. Её нога соскользнула с края тропы. Она вскрикнула, попыталась ухватиться за выступ, и, пролетев по осыпающемуся склону метров пять, ударилась о большой камень, и замерла.
Сергей застыл на месте. Его сердце остановилось. Весь его внутренний бунт, вся раздражённая усталость развеялись в один миг, словно их и не было, стоило ему только увидеть хрупкое тело жены, лежащее без движения между двух сероватых холодных камней.
— Катя! — его хриплый от ужаса крик сорвался с губ.
Он скатился вниз по сыпучему склону, не чувствуя под собой ног. Колючки и острые камни впивались в ладони и колени, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только всепоглощающий, леденящий ужас.
Катя была без сознания: лицо побелело, на лбу была ссадина. Сергей схватил её холодную руку, и тут его накрыло волной такого всепоглощающего страха, какого он не испытывал никогда в жизни. Как вспышка молнии в кромешной тьме, к нему пришло осознание - ясное, неопровержимое, смывающее всю накипь лет, всю ложь, которую он сам себе придумал.
Он всё ещё любил Катю и не мог представить себе жизнь без неё.
Он любил ямочку на её щеке, которая появлялась, когда она улыбалась. Любил её привычку грызть кончик карандаша, когда она что-то записывала. Любил даже её тихое упрямство, с которым она сегодня повела его на эту прогулку. Он любил её запах, её тепло, её место в его жизни. Его сердце сейчас готово было разорваться от мысли, что он может всё это так просто потерять.
— Катя, милая, очнись, пожалуйста, — он гладил её щеку, его пальцы дрожали. — Господи, что же я наделал...
Катя не отзывалась.
Он потрогал её запастье и почувствовал лёгкое постукивание пульса. Это давало надежду. Сергей достал из рюкзака телефон и набрал 112.
***
Местная больница была небольшой, но чистой, недавно отремонтированной. Часы в зелёном коридоре отсчитывали секунды с издевательской медлительностью.
Сергей неотрывно смотрел в одну точку на больничной стене. Ему казалось, что он весь онемел и уже никогда не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой.
«Я всё исправлю, — думал он, сходя сума от неизвестности. — Только пусть с ней всё будет хорошо! Пусть у нас будет этот шанс».
Прошёл уже, наверное, час, а врачи так и не сказали ему ничего о самочувствии Кати.
Он видел, как её увозили на каталке в какой-то кабинет, и какой бледной и уязвимой она была в тот момент.
Сергей порывался пойти за ней, но ему сказали ожидать в коридоре. Ужас буквально парализовал его тело, его нервы, мысли. Он боялся думать, боялся представлять, что будет.
Наконец, в коридоре показался молодой врач и направился прямиком к нему:
– Вы Игнатов? – спросил он.
Сергей едва заметно кивнул. Сердце замерло в груди.
– У Екатерины сотрясение, много синяков, две трещины в рёбрах. Отделалась, на самом деле, легко. Могло быть и хуже. Можете навестить её, если хотите. Она пришла в сознание.
Сергей почувствовал, как внутри что-то разжалось. Наконец он смог преодолеть свое онемение и встать со стула.
Доктор проводил его в палату. Катя лежала на узкой больничной койке, прикрытая тонкой простынёй. Она казалась точной такой же бледной и уязвимой, как и на склоне, но только теперь смотрела тусклыми, печальными и почему-то виноватыми глазами на Сергея.
В её взгляде была усталость и та самая, привычная ему осторожность — ожидание его раздражения, недовольства, холодности. Эта настороженность пронзила его сердце острее любого ножа. Он чувствовал себя виноватым, как никогда.
Сергей в два шага преодолел расстояние разделявшее их и, присев на стул рядом с больничной койкой, проговорил вкрадчивым голосом:
–Прости меня, Катя, прости, я был идиотом!
Он говорил, не переставая, сам не понимая, что говорит. Он умолял, каялся, признавался. Все те слова, которые годами застревали у него в горле комом гордости и равнодушия, теперь лились наружу водопадом.
— Я был слепым, чёрствым дураком. Я думал, что всё кончено, что я не люблю тебя. А просто... всё заросло бытом, рутиной. И я... я просто перестал смотреть на тебя. Понимаешь? Я не разлюбил. Я забыл, как это — любить. Я не хочу тебя терять. Никогда. Я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Только… я забыл об этом. Прости. Пожалуйста, давай всё исправим.
Он прижал её ладонь к своей щеке, чувствуя, как по его лицу текут слёзы. Он не плакал с детства.
Её пальцы дрогнули под его хваткой. Слабый, едва заметный ответный жест. Она смотрела на него всё также печально.
— Серёж, — тихо и хрипловато проговорила она, – я хотела, как лучше... Прости...
–Не надо, – прервал он, аккуратно опустив её руку на кровать, – тебе не в чем себя винить... и не нужно сейчас напрягаться и разговаривать со мной.
Он улыбнулся ей грустной улыбкой. Катя едва заметно улыбнулась в ответ.
Всю ночь он просидел у её кровати в больничной палате, поправляя одеяло и просто наблюдая за ней.
Утром Катя выглядела немного лучше, боль поутихла, и в глазах появился блеск.
— Ты всё время что-то бормотал, — тихо сказала она, глядя на него. — Я слышала обрывки. Или это был сон?
Сергей покраснел, но не отвёл взгляда.
— Это был не сон. Я действительно говорил с тобой. Говорил, что люблю тебя. И что я прошу у тебя прощения. За всё. За свою холодность, за своё равнодушие. Я был дураком, Катя.
Она внимательно смотрела на него, и в уголках её губ дрогнула слабая улыбка.
— Ради таких слов... можно и с горы упасть.
– Не говори так, пожалуйста, – покачал головой Сергей, прижимая её руку к губам.
***
Катю отпустили из больницы через три дня. Отдых был испорчен, но они получили что-то неизмеримо более ценное.
Они не поехали сразу домой, а остались в той же гостинице. Теперь они молча сидели в парке, держась за руки, или на балконе, укутанные в один большой плед, пили чай с местным мёдоми и смотрели, как солнце заходит за горизонт, окрашивая всё в багряные тона.
Они разговаривали долго и честно, впервые за многие годы. Сергей водил пальцами по её ладони, рассказывал старые, забытые истории из их студенческой жизни, и она смеялась тихим, хрипловатым смехом.
Сергей смотрел на Катю, на её лицо, освещённое закатом, и чувствовал, как в его груди разливается тёплое, щемящее чувство.
В самолёте Катя уснула, положив голову на его плечо. Сергей смотрел в иллюминатор на могучие горы видневшиеся внизу, и сейчас он был безмерно благодарен этим местам за своё прозрение и за то, что всё обернулось благополучно.
Он обнял спящую жену, притянув к себе чуть ближе, чувствуя под ладонью биение её сердца — ровное и спокойное. Впереди была дорога домой, к их привычной жизни, но теперь он знал, что эта жизнь будет другой, потому что в ней снова было главное — тепло двух любящих сердец.