Если прислушаться, у боли обычно тихий голос. Зато системы — орут. Особенно когда в них попадает человек вроде Алана Тьюринга. Он в любую структуру входил так же неловко, как кот в стеклянную лавку: вроде и пришёл с добрыми намерениями, а уже что-то треснуло.
Впрочем, трещина появилась задолго до «Энигмы». Её оставила школьная система, когда ещё мальчика Алана отругали не за глупость, не за лень, а за любовь. Система испугалась, как всегда пугаются те, кто не умеет думать. Алан же оказался ребёнком воспитанным: поверил взрослым. Поверил, что он «неправильный», что система права.
Так и вырос аккуратный, блестящий, слегка кривозубый молодой человек, для которого человеческие объятия были неоправданно сложной операционной системой.
О травмах, которые выбирают тишину
Потеря Кристофера — единственного человека, который видел в нём не странность, а свет — поставила большой крест на доверии ко всем человеческим структурам. Семьи, дружбы, любовные истории казались Тьюрингу чем-то вроде мыльных пузырей: красиво, но тронь — и нет.
А вот математика — другое дело. Сложил, умножил, и никто не ушёл без предупреждения.
Неудивительно, что позже он будет общаться с приборами куда охотнее, чем с коллегами. У приборов, как минимум, нет привычки хихикать в коридоре.
О принадлежности, которую выдают по понедельникам — и то не всем
Когда Тьюринга допустили к проекту по взлому «Энигмы», его приняли не как человека, а как редкую деталь от немецкой кофемолки, которая вдруг оказалась совместима с британским генератором.
«Можете работать здесь, мистер Тьюринг, но, ради бога, не разговаривайте с людьми. Оно их пугает».
Баланс «ты нам нужен, но ты нам чужой» был соблюдён идеально. Закон принадлежности — нарушен идеальнее.
О гениях, которые стоят как дети с дневником
Если бы Тьюринг был простым парнем, он бы, наверное, пьянствовал, бушевал, кого-нибудь бил. Но он был гением, а гении обычно бьют не окружающих, а себя изнутри.
Он хотел понравиться команде. Право слово, хотел! Строил машину, как ребёнок собирает башню из кубиков: «Вот! Посмотрите! Любите меня теперь?»
Гениальность — не броня, а тонкий хрусталь. Блестит, шумит, но бьётся громко.
О системах, которые используют лучше своих зубных щёток
Государство использовало Тьюринга, как используют редкие предметы в игре: «Уникальный артефакт. +50 к победе. Срок годности: до окончания войны».
Защищать его никто не собирался. Любить — тем более.
Система всегда выбирает удобных. Гениев она уважает, но как мы уважаем электричество: лишь бы билось только там, где надо.
О людях, которые приходят как луч света, но остаются — как порядок
Жан — как добрая учительница из детских воспоминаний: говорит спокойно, смотрит ясно, принимает без драматических пауз.
Она единственная сказала ему слова, которых он ждал всю жизнь и не умел попросить: «Ты — человек. Не механизм». Иногда одного такого предложения достаточно, чтобы переставить внутреннюю мебель в нужном порядке.
О катастрофе, в которой система сама себе вырывает сердце
Когда после войны государство сломало Тьюрингу жизнь, оно разрушило не просто судьбу, оно разрушило сердце собственной же системы безопасности.
Это как если бы организм решил внезапно атаковать почки, потому что «они работают слишком своеобразно».
Системы иногда бывают глупее людей. Но последствия их глупости куда громче.
Что бы изменилось, если бы Алан пришёл на сессию по методу системных решений
Если бы Тьюринг хотя бы раз оказался перед специалистом, который видит не его странности, а его системные раны, многое было бы иначе.
Во-первых, он бы впервые понял, что его исключили — но он сам себя исключать не обязан. Ему вернули бы право быть равным, а не «ошибкой системы».
Во-вторых, он перестал бы жить в детской логике: «Сделаю великий проект — и меня полюбят». Его научили бы, что любовь не заслуживают формулами.
В-третьих, он бы увидел, что можно выстраивать связи — безопасные, здоровые — и не ждать, что всё снова исчезнет, как Кристофер.
И главное — он бы понял, что гений не должен жить в одиночной камере собственного ума.
Тогда конец истории мог бы стать не трагедией, а тихой, тёплой хроникой человека, который научился быть не только разумом, но и собой.