Глава первая: Счётчик
Счётчик мигал красным, назойливый, как больной зуб. Восемьсот сорок третий километр. Александр Игнатьевич, Саныч для всех на трассе, сжал баранку так, что костяшки побелели. Не от усталости. От этого проклятого мигания.
— Опять, — прохрипел он.
Его «Вольво», седая махина с расчёсками на боках от гравия, была больше чем машиной. Она была домом, крепостью, скорлупой. И вот в этой скорлупе что-то треснуло. Счётчик пробега. Он показывал на триста километров меньше, чем должен был. Не сломался, нет. Он просто… отматывался назад. Каждую ночь, ровно в три ноль-ноль по бортовым часам.
Саныч проверял всё: датчики, проводку, даже снимал панель. Чисто. А красные цифры упрямо ползли в обратную сторону. 843… 842… 841… Он наблюдал за этим вчера, в ледяном ужасе, заломив голову к щитку, пока в тёмном салоне отражалось его собственное, посеревшее лицо.
Первым «звоночком» было радио. За пятьдесят километров до Минска эфир захрипел и выдал обрывок старой, давно забытой песни: «…и тот, кто с дорогой на «ты», не спросит, что будет впереди…» Голос певицы был плоским, безжизненным, а за последней нотой послышался не звук, а будто вздох — тяжёлый, влажный. Потом — тишина, и тут же голос дикшера, бодрый, объявил о пробке под Брестом. Саныч тогда списал на глюк сонного мозга.
Но потом пришли сны. Не сны даже, а одно и то же мгновение: он ведёт фуру по абсолютно прямому, как стрела, участку через глухой лес. Слева, в кромешной тьме между стволами, зажигается жёлтый, мутный огонёк. Как фонарь на какой-то невидимой калитке. И чувство — железное, холодное — что нужно свернуть к нему. Остановиться. Выйти. Он дергается и просыпается в липком поту, а счётчик уже мигает, отсчитывая километры в никуда.
А ещё был попутчик. Под Тулой взял мужика, промокшего до костей, хотя дождя не было. Тот сел, сказал одно слово: «Воронеж», и замолк. От него пахло сырой землёй и чем-то кислым, вроде старой листвы. Саныч пытался заговаривать — в ответ тишина. Обернулся на очередной вопрос — сиденье пусто. Машина не останавливалась. Дверь не открывалась. Он ехал один. Но в салоне ещё минут десять витал тот затхлый запах.
И вот сейчас, на парковке у кафе «Рассвет», глядя на ненормальный счётчик, Саныч понимал: это не поломка. Это — приглашение. Или предупреждение. Лесной участок, тот самый, из сна, был через полтораста километров. А на часах — без двадцати три.
Он вышел из кабины, чтобы отдышаться. Ночь была неестественно тёмной, беззвёздной. Воздух стоял густой, не шевелился. Фары дальнобойщиков по другую сторону парковки казались жёлтыми глазами, прищуренными в его сторону. Он потянулся за сигаретой и услышал шаги. Медленные, тяжёлые. Кто-то вышел из тени между фур.
Мужик в заношенной телогрейке, лицо широкое, скуластое, в глубоких морщинах. Но глаза… глаза были слишком светлыми для этого возраста. Почти прозрачными.
— Пробег сбился? — спросил незнакомец. Голос был низким, глухим, будто из-под земли.
Саныч вздрогнул.
— А тебе откуда…?
— У многих сбивается, — продолжил мужик, не обращая внимания на вопрос. — На пятисотом километре от Рязани, возле старой берёзы с ободранным боком. Или тут. Счётчик назад идёт. Будто путь свой отдаёшь.
— Кому отдаёшь? — сорвалось у Саныча.
Мужик поднял голову, глядя куда-то поверх фур, в чёрную стену ночи.
— Дорога живая. Она помнит всех, кто по ней прошёл. Колесами, копытами, сапогами. Иногда она… требует долг. За твой век, за твой пробег. Особенно там, где старые пути лежат. Где почва помнит.
— Какие старые пути? Что за чушь? — Саныч пытался вложить в слова злость, но получился только испуг.
— Чёртов палец, — сказал незнакомец. — Место такое. Лесной участок. Раньше там не трасса была, а просёлок. И до него — тропа. И до тропы — ничего. Просто тёмное место. Оно всё в себя втягивает. Километры. Время. Людей.
Он посмотрел прямо на Саныча. Его бледные глаза казались слепыми, но от этого взгляда по спине побежали мурашки.
— Твой счётчик — не поломка. Это — твой счёт. Ты подъезжаешь к нулю. Когда он обнулится… тебе предложат расплатиться. Или завербоваться.
Мужик резко развернулся и пошёл прочь, растворившись в темноте так же внезапно, как и появился. Саныч, онемев, смотрел ему вслед. В кабине, на панели, красные цифры тихо мигнули: 839.
Оставалось меньше трёх часов.
Он сел за руль, завёл двигатель. Руки дрожали. Он мог свернуть, поехать в обход, заночевать тут. Но знал — это не поможет. Счётчик будет тикать в обратную сторону, где бы он ни был. И лес будет ждать.
«Вольво» плавно тронулась с места, выбралась на трассу. Встречные фары резали глаза. Саныч ехал, уставившись в полосу асфальта, убегающую вперёд под свет его фар. Он приближался к нулю. К «Чёртову пальцу». И с ужасом думал о том, какая форма оплаты или «вербовки» его ждёт в том жёлтом свете меж вековых сосен.
А в зеркале заднего вида, на пустом спальнике, на миг мелькнуло отражение — не его, а чьё-то другое, бледное и безразличное. И тут же исчезло.
Глава вторая: Чёртов палец
Леса здесь вставали стеной — ельник, густой, непроглядный, впитывающий звук. Трасса сузилась до двух полос, асфальт покрылся сеткой старых трещин, будто шрамами. Навигатор, ещё десять километров назад уверенно пиливший голосом, захлебнулся помехами и выдал на экране вращающуюся стрелку, а потом и вовсе погас. Оставались только часы и счётчик.
Счётчик показывал 12 километров.
Сердце Саныча било тяжёлыми, глухими ударами, в такт работе мотора. Каждый километр, отматывающийся назад, был словно шаг на эшафот. Он ждал. Ждал появления того жёлтого огонька из своих снов. Но вокруг была только густая, тяжёлая тьма, которую не мог пробить даже дальний свет.
На отметке «5» он почувствовал изменение. Движок работал ровно, но звук изменился — стал глуше, приглушённым, будто машина ехала не по асфальту, а по плотному мху. Воздух в кабине застыл, запахло хвоей, прелью и чем-то металлическим, вроде озёрной ржавчины.
«3».
И тут он его увидел. Слева, в разрыве меж чёрных стволов — тот самый жёлтый, мутный свет. Не яркий, не режущий глаз. Тусклый, как свет керосиновой лампы за грязным стеклом. Он висел в воздухе, не illuminating ничего вокруг себя. Просто светился. Ожидание.
Саныч сжал баранку. Проехать. Надо просто проехать мимо. Но руки сами начали скручивать руль влево, будто повинуясь гипнотической команде мышц, заученной за долгие годы поворотов. «Вольво» мягко съехала с асфальта, упёрлась передними колёсами в мягкую грунтовку и остановилась. Мотор заглох сам собой. Полная тишина, давящая, абсолютная.
Счётчик мигнул последний раз и показал «0».
Всё. Счёт окончен.
Он сидел, не дыша, глядя на тот свет. И свет, в свою очередь, будто смотрел на него. Потом он начал двигаться — не сам по себе, а словто кто-то нёс фонарь, приближаясь. Из чащи вышла фигура.
Это был не мужик с парковки. Это был… шофёр. В форменной, но дореволюционной, судя по покрою, шинели, в фуражке с тёмным околышем. Лица не было видно — его скрывала тень от козырька. В одной руке он нёс тот самый фонарь на длинной рукояти, в другой — какой-то тёмный, продолговатый ящичек.
Фигура остановилась в трёх метрах от кабины. Подняла фонарь. Жёлтый свет ударил в лобовое стекло, ослепляя.
— Александр Игнатьевич, — раздался голос. Он шёл не с улицы, а звучал прямо в голове, холодный и без интонаций, как голос из динамика на вокзале. — Пробег исчерпан. Дорога требует возврата.
— Какого… возврата? — с трудом выдавил из себя Саныч, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.
— Ты прошёл по ней двести тысяч километров своей жизни. Дорога дала тебе путь, а ты взял его. Всё имеет цену. Всё требует платы.
— Я плачу бензином, налогами, жизнью своей! — выкрикнул Саныч, и в его голосе прорвалась отчаяние.
— Это — плата государству. Мы — старше. Мы — сама Дорога. Ты можешь оплатить свой долг. Телом. Тогда твой километраж спишется с тебя. Или…
Фигура чуть наклонила ящичек. Изнутри послышался тихий, металлический шелест, будто там пересыпались сухие кости или звенели мелкие ключи.
— …или ты можешь поступить к нам на службу. Возить особые грузы. По особым путям. Твой счётчик будет крутиться вперёд. Ты получишь новый пробег. Но он тоже когда-нибудь закончится.
«Особые грузы». Саныч вспомнил попутчика, исчезнувшего из запертой кабины. Вспомнил тысячи баек на дальнобойных стоянках про «чёрных пассажиров» и «молчаливых попутчиков». Это были не байки. Это были… вакансии.
— А если я откажусь? — прошептал он.
Фигура неподвижно стояла секунду, две.
— Тогда ты останешься здесь. Навсегда. И твоя фура будет стоять здесь, пока железо не сгниёт в прах. А ты… ты будешь указывать путь другим. Как я.
Фонарь качнулся, и на миг свет упал под козырёк. Там, где должно быть лицо, Саныч увидел не черты, а будто вмятину, размытость, словно лицо было из влажного песка и начало течь. И в этой размытости светились две точки — тусклые, как его счётчик в ночи.
Ужас сковал его. Это было хуже смерти. Это было растворение, стирание.
— Я… — голос сорвался. — Я буду возить.
Фигура кивнула. Раздался щелчок. На панели, где ещё минуту назад красовался ноль, высветились цифры: 500 000. Новый лимит. Новая кабала.
— Первый рейс — через неделю, — прозвучало в голове. — Жди указаний. Груз будет ждать на стоянке «У трёх сосен», под Калугой. Ты его узнаешь.
Фигура с фонарём развернулась и стала удаляться в лес. Жёлтый свет медленно таял во тьме.
Саныч судорожно дёрнул ключ зажигания. Двигатель завёлся с первого раза. Он вырулил назад, на асфальт. Руки тряслись так, что он едва удерживал руль. В зеркале заднего вида чёрный провал леса быстро уменьшался. Он мчался прочь, давя на газ, но чувства облегчения не было. Был только ледяной ком в желудке и новое, чужое число на счётчике — отсчёт до следующей расплаты.
Он был уже своим. Шофёром Дороги. И его первый «особый груз» ждал его под Калугой. Саныч не сомневался, что груз этот будет молчаливым. И будет пахнуть сырой землёй.
Глава третья: Груз
Стоянка «У трёх сосен» была пустынна и безмолвна. Вырванная из контекста дня и ночи, она застыла в сером, сумеречном свете, будто под стеклянным колпаком. Те самые три сосны на краю асфальта стояли, склонившись друг к другу, образуя не то ворота, не то виселицу. Саныч заглушил двигатель. На счётчике, том самом, красовалось уже 499 101. Пройдено 899 километров новой службы. Словно Дорога тут же начала собирать свой процент.
Он ждал три часа. Никаких указаний, кроме места, не было. Он курил, глядя на пустое поле, на ржавый киоск с выбитыми стёклами. Ни души. Словно весь мир вымер. Или отвернулся от этого места.
Потом появился груз.
Он не приехал на машине. Не пришёл пешком. Просто в какой-то момент его не было, а в следующее мгновение — он стоял у подножья средней сосны. Деревянный ящик, чуть больше гроба, тёмного, почти чёрного дерева, стянутый по углам толстыми железными полосами. На нём не было ни маркировки, ни надписей. Только в центре крышки — выжженное клеймо: круг с расходящимися волнистыми линиями, напоминавшее то ли солнце, то ли колесо, то ли высохшую рану.
Саныч вышел из кабины. Воздух был холодным и густым, им трудно было дышать. Он подошёл к ящику. От него не исходило ничего — ни запаха, ни звука. Но, стоя рядом, Саныч почувствовал лёгкую, едва уловимую вибрацию, будто под землёй, на большой глубине, работал какой-то гигантский механизм. Или что-то билось. Тихо, но упрямо.
Раздался скрип гравия. Он обернулся. К нему шла девушка. Лет двадцати пяти, в простом тёмном плаще, с небольшим рюкзаком за плечами. Лицо бледное, красивое, но совершенно безжизненное. Глаза смотрели сквозь него, куда-то в точку за его спиной.
— Вы — проводник? — спросила она. Голос был ровным, мелодичным и пустым, как звук падающей в колодец монеты.
— Я… дальнобойщик, — хрипло ответил Саныч.
— Для этого груза вы — проводник, — поправила она. — Меня зовут Анна. Я — сопровождение. Открывайте кузов.
Она говорила не как попутчик, а как инспектор, констатирующий факты. Саныч, повинуясь, откинул борт тента. Вместе, молча, они затянули ящик внутрь. Он был на удивление лёгким, почти невесомым. Анна впрыгнула следом, устроилась на ящике, как на скамейке, и уставилась в пространство.
— Куда везти? — спросил Саныч, захлопывая борт.
— Вы знаете, — сказала она, не глядя на него. — Дорога знает. Ведите.
Он сел за руль, завёл мотор. И в тот же миг в голове проступила карта. Не изображение, а знание. Поворот налево через семь километров, потом по грунтовке, мимо заброшенного завода, потом в лес, на старую лесовозную дорогу. Путь, которого нет на обычных картах. Маршрут был вбит в его сознание, холодный и чёткий, как гвоздь.
Он поехал. Мир за окнами начал меняться. Знакомые придорожные пейзажи — поля, редкие деревни — стали какими-то блёклыми, потускневшими, будто выцветшая фотография. А вот та грунтовка, на которую он свернул, наоборот, обрела пугающую чёткость. Каждая выбоина, каждый камень будто светились изнутри скупым, серым светом. Лес по бокам сгустился, превратившись в сплошную чёрную стену.
Анна сидела сзади в полной тишине. Иногда он ловил её взгляд в зеркало заднего вида. Она смотрела не на дорогу, а куда-то вглубь салона, вернее, сквозь него. Её глаза казались стеклянными.
— Что в ящике? — не выдержал Саныч через пару часов пути.
— То, что должно быть доставлено, — последовал немедленный, бесстрастный ответ.
— А что это? Живое? Мёртвое?
— Это — груз, — сказала Анна. И после паузы добавила: — Оно спит. Пока его везут. Не разбудите.
Саныч почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он больше не спрашивал.
Ночь наступила внезапно, одним мгновением, будто кто-то выключил тусклую лампу. Включил фары. И тут началось.
Свет фар, обычно белый и резкий, стал жёлтым и мутным, точно такой же, как свет фонаря у «Чёртова пальца». И он выхватывал из темноты не деревья и не дорогу.
Он выхватывал тени.
Сначала это были просто сгустки темноты, пляшущие на обочине. Потом они стали обретать формы. Мелькнула фигура в длинном, до земли, одеянии. Промелькнул силуэт солдата в каске незнакомого образца, стоящий прямо на дороге. «Вольво» проезжала сквозь него, как сквозь дымку, и Саныч на миг ощутил леденящий холод и запах гари. Потом — будто целая толпа, неясная, шевелящаяся, движущаяся параллельно машине, не отставая и не обгоняя. Он слышал шёпот. Не звук в ушах, а реальный, множественный шёпот, словно сотни голосов говорили что-то на непонятном языке прямо за стенками кабины.
— Не смотрите, — раздался голос Анны. Она стояла теперь позади его сиденья, её дыхание было ледяным на его шее. — Ведите. Они всегда здесь. На прослойке. Мы едем по старому пути. По пути, который помнит.
— Что они говорят? — прошептал он, не в силах отвести взгляд от пляшущих в жёлтом свете теней.
— Просят. Проклинают. Вспоминают. Они — часть груза. Его прошлое. Его почва.
Вдруг двигатель захрипел. Стрелка тахометра дёрнулась и поползла вниз. «Вольво» стала терять ход. Одновременно ящик в кузове издал первый звук — глухой, тяжёлый удар, будто изнутри по дереву ударили кулаком. Вибрация усилилась, наполнив кузов низким, угрожающим гулом.
Анна резко обернулась к перегородке. Её бесстрастное лицо исказила гримаса… нет, не страха, а крайнего напряжения.
— Оно чует помеху. Оно просыпается. Едьте быстрее!
— Глохнет! — закричал Саныч, бешено давя на газ. Машина еле ползла.
Тени у дороги зашевелились активнее. Они стали приближаться, тянуться к фуре, их контуры стали чётче, в них угадывались лица — искажённые, страдальческие. Шёпот перерос в стон.
Анна сунула руку в рюкзак и вытащила нечто, похожее на старый, покрытый патиной свисток. Она приложила его к губам и задула. Звука не было. Вернее, его не слышал Саныч. Но тени отшатнулись, как от порыва ветра. А двигатель, сдавленно кашлянув, набрал обороты.
— Прямо! Только прямо! — скомандовала Анна, и в её голосе впервые прозвучала человеческая эмоция — отчаянная воля.
Саныч давил на газ, впиваясь пальцами в руль. Машина рванула вперёд, прорываясь сквозь сгущающуюся тьму. Ящик бился, теперь уже методично, словно огромное, неторопливое сердце. Удары отдавались в его собственной груди.
Впереди, в конце туннеля из теней, возник ещё один свет. Не жёлтый, а холодный, синеватый, как свет гниющего дерева. Он исходил от низкого, длинного здания из тёмного кирпича, стоявшего прямо у дороги. Склад? Заброшенная станция? Над воротами висела табличка, но буквы на ней были стёрты временем, а может, чем-то другим.
— Вот точка выгрузки, — выдохнула Анна. — Подъезжайте к воротам. Быстро.
«Вольво» подкатила к огромным, ржавым воротам. Они сами, со скрежетом, начали отъезжать в стороны. За ними — чернота, густая, как смоль, и тишина, ещё более абсолютная, чем на стоянке.
— Выгружайте, — приказала Анна, выпрыгивая на землю. — Одну минуту у нас есть. Не больше.
Саныч, как в кошмарном сне, распахнул борт. Вместе они стащили ящик на землю у самого порога чёрного проёма. Удары изнутри стали яростными, ящик подпрыгивал на земле. Полосы на нём начали светиться тусклым багровым светом.
— Что дальше? — крикнул он.
— Беги к машине! — крикнула она в ответ. И добавила, глядя уже не на него, а в черноту ворот: — Мне оставаться. Я — часть оплаты за эту доставку.
Он не стал спрашивать. Инстинкт самосохранения, глухой и животный, пересилил всё. Он влетел в кабину, включил передачу. В зеркале он увидел, как Анна стоит спиной к нему, лицом к открытым воротам. Из чёрной глубины что-то вытянулось — длинное, бесформенное, похожее на щупальце или руку из дыма. Обвило её плечи. Она не сопротивлялась. Ящик дёрнулся и сам пополз внутрь, во тьму.
Ворота с грохотом начали закрываться.
Саныч рванул с места. Он мчался по обратному пути, уже не замечая теней. Они расступались перед ним. В салоне пахло озоном и холодным пеплом. На панели счётчик бешено крутился вперёд, наматывая тысячи километров, но он уже не смотрел на него.
Он смотрел вперёд, на постепенно светлеющую, обычную дорогу. А в ушах у него стоял её последний, ледяной шёпот, который он, возможно, лишь представил, но который врезался в память навсегда:
«Следующий рейс — через месяц. Груз будет тяжелее. Жди».
И он знал, что будет ждать. Потому что обратной дороги из службы Дороге не было. Только вперёд. Сквозь прослойки времени и памяти, с грузом, который спит. Пока его везут.
Дорога без конца
Он дожидался рассвета на обычной, грязной парковке у трассы. «Вольво», помытая ночным ливнем, сверкала под первыми лучами, как новая. Внутри было чисто. Ни запаха озона, ни пепла. Только терпкий аромат старого кофе из подстаканника и пыли. Счётчик показывал 518 744. Пройденный путь. Оставшийся путь. Ни то, ни другое.
С тех пор, как он отвёз тот первый жуткий груз, прошло три рейса. Второй — мешки с холодной, влажной глиной, которые тихо шептались на забытом языке, когда машина проезжала мимо заброшенных церквей. Третий — набор старых, истлевших театральных кукол в железном сундуке; всю дорогу по обшивке кузова скреблись их деревянные пальцы. Четвёртый… Он старался не думать о четвёртом. Там была живая девушка, точь-в-точь как Анна, только с глазами полными такого ужаса, что Саныч не спал потом пять дней. Она тоже осталась у чёрных ворот. «Часть оплаты», — эхом звучало в его черепе.
Он изменился. В зеркале он видел то же лицо, но глаза стали похожи на глаза того мужика с парковки — прозрачные, будто выцветшие от постоянного взгляда не на дорогу, а сквозь неё. Он перестал чувствовать усталость. Спал урывками, по два-три часа, и просыпался отчётливо, мгновенно, как будто его кто-то щёлкнул выключателем. Еда потеряла вкус. Он ел, потому что помнил, что нужно жевать, глотать. Но это было похоже на заправку машины топливом — процесс без удовольствия, чистая механика.
И мир вокруг тоже изменился. Вернее, расслоился. Обычная реальность — заправки, посты ДПС, смех диспетчеров по рации — стала тонкой, хрупкой плёнкой. А под ней, в каждом тёмном лесополосе, на каждом старом мосту, пульсировала та самая Дорога. Древняя, живая, голодная. Он научился видеть её приметы: искажение света в определённых местах, тени, падающие не под тем углом, сны случайных попутчиков, которые начинали лезть ему в голову, стоило только сесть рядом. Он стал проводником в обоих смыслах. И пассажиром в своей собственной жизни.
Последний рейс оборвался не у чёрных ворот. Место разгрузки было другим: полуразрушенный бункер в карельских лесах, над которым кружили немые, без перьев, птицы. Груз — каменная плита с высеченными знаками, которые болели глаза. Когда он уезжал, плита уже всасывалась в бетонную стену, как вода в сухую землю. Оттуда вышел Он. Тот самый, в шинели. Фонаря не было. Только пустые руки и та размытость под козырьком фуражки.
— Ты справляешься, Александр Игнатьевич, — прозвучало в голове Саныча. Это не было похвалой. Констатация факта, как проверка датчика.
— Что вы со мной сделали? — спросил Саныч тихо. Он уже не боялся. Страх сгорел, осталась только тяжёлая, металлическая усталость вечности.
— Ничего. Ты сделал сам. Ты выбрал путь. Ты встраиваешься в систему. Скоро перестанешь замечать неудобства. Обрати внимание — твой счётчик теперь почти не уменьшается. Дорога довольна твоей работой. Ты становишься… полезным элементом.
Полезным элементом. Как свеча зажигания. Как подшипник. Саныч молчал.
— Теперь новое задание. Важное. Не груз. Наблюдение.
Сущность протянула руку. В пальцах зажата была не фотография, а будто вырезанный кусочек реальности — изображение молодого дальнобойщика за рулём старенького «Мана». Парень смеялся, что-то говорил своему напарнику.
— Этот встал на порог. Его счётчик начал капризничать. Он ещё не знает почему. Ты найдёшь его. Поговоришь. Объяснишь. Как тебе когда-то объяснили. Поможешь… сделать выбор.
Саныч почувствовал, как внутри него всё сжимается в ледяной, острый ком. Он стал не просто водилой. Он стал вербовщиком. Звеном в цепи. Тем самым мужиком в телогрейке на парковке. Только теперь он понимал истинную цену тех слов «дорога требует долг».
— А если я откажусь? — спросил он, уже зная ответ.
— Ты не откажешься, — голос в его голове был мягким, как поглаживание холодного лезвия по шее. — Потому что тогда мы найдём кого-то другого. А твой счётчик… он ведь снова пойдёт назад. До нуля. И на этот раз мы не предложим тебе работу. Мы заберём всё. Даже то, что ты считаешь воспоминаниями. Ты станешь одной из тех теней у дороги. Будешь вечно шептать, прося о чём-то, что уже никогда не получишь. Это хуже, чем быть элементом.
Это была правда. Хуже.
— Где его найти? — глухо спросил Саныч, отрывая взгляд от «лоскута» с улыбающимся парнем.
— Ты почувствуешь. По дороге. Он уже близко.
Сущность растворилась в воздухе, будто её и не было. Саныч сел в кабину. Руки сами легли на руль. Он завёл двигатель, выехал на трассу. Солнце светило ярко, грузовики гудели, жизнь кипела. Но он её больше не видел. Он чувствовал теперь только пульс Дороги. Её голод. Её бесконечные, уходящие вглубь времени и земли, пути.
Через четыре часа он зашёл в придорожное кафе «Стрела». И увидел его. Того самого парня. Он сидел один у окна, тупо уставившись в полный стакан холодного чая. Рядом на стуле лежала кепка с логотипом транспортной компании. Лицо было серым, испуганным. На столе перед ним лежал бортовой журнал, а на его полях — нервные, рваные цифры: 743… 742… 741…
Парень поднял глаза. Взгляд его был потерянным, ищущим помощи. Он увидел Саныча — такого же дальнобойщика, седого, усталого, своего. В его глазах вспыхнула слабая надежда.
Саныч медленно подошёл к его столику. Внутри всё кричало. Он хотел крикнуть: «Беги! Сожги машину! Забудь дорогу!». Но его губы, жившие своей отдельной, механической жизнью, растянулись в подобие понимающей, товарищеской улыбки.
— Пробег сбился? — спросил Александр Игнатьевич, и его собственный голос прозвучал чужим, глухим, будто из-под земли.
Он видел, как взгляд парня зацепился за его прозрачные, выцветшие глаза. Видел, как по телу того пробежала дрожь предчувствия.
— Садись, — сказал Саныч, кивая на свободный стул. — Расскажи. У многих такое бывает. Особенно там, где старые пути лежат…
Он сел, делая то, что должен был делать. Начиная новый виток. Цикл.
За окном кафе «Стрела» бесконечной лентой уходила на горизонт дорога. Живая. Голодная. Вечная. А он, Александр Игнатьевич, бывший человек, а ныне — полезный элемент её системы, вёл свой новый, бесконечный рейс. Вперёд. И только вперёд. Пока не кончится пробег. Который, он теперь понимал, не кончится никогда. Конец.
Поддержите автора копеечкой,оставив донат. И это постимулирует к написанию новых историй.
Тем кто поддерживает автора,огромное спасибо!
Всем добра!
Автор дед Винт.
