Алексей вышел из поезда на маленькой, почти игрушечной станции с вывеской «Дубровка» и почувствовал, как его обволакивает запах. Не просто запах — целый букет: прелой осенней листвы, дыма из печных труб, влажной земли и далёкого, едва уловимого аромата реки. Запах детства. Запах того времени, когда мир был огромным и дружелюбным, а главной трагедией могла стать сломанная машинка или ссора с другом из-за границы футбольного поля.
Он стоял на перроне с одним чемоданом — вся его прежняя, блестящая жизнь уместилась в эту кожаную коробку с потёртыми уголками. В кармане пальто ждал своего часа телефон, который он выключил ещё вчера, после последнего, унизительного разговора с бывшим партнёром. «Лёша, ты должен понимать, мы не можем рисковать репутацией фирмы. Эта история с перерасходом по смете на «Гранд-проекте»... Это твоя зона ответственности. Клиент в ярости. Инвесторы нервничают. Тебе нужно... взять паузу. На неопределённое время». Взять паузу. Эвфемизм, за которым скрывалось «ты конченый человек, нам без тебя будет лучше».
Он шёл по знакомой, выщербленной асфальтовой дорожке от станции к посёлку. По бокам тянулись покосившиеся заборы, сады с облетевшими яблонями, крыши, покрытые рыжей дранкой. Здесь время текло иначе — медленнее, гуще, не спеша. Совсем не так, как в городе, где оно мчалось сломя голову, сбивая с ног и не оглядываясь на тех, кто не успевал.
Мысль о батуте пришла к нему внезапно и навязчиво, как назойливая мелодия. Он не думал о нём годами. А теперь, с каждым шагом по родной земле, воспоминание накатывало всё ярче. Лето. Девяносто какой-то год. Во дворе дома его бабушки сосед, дядя Гена, смастерил для детей батут. Не покупной, красивый, а самодельный: стальная рама, туго натянутый брезент, огромные, грубые пружины по краям. Он был жёстким, неуклюжим, но для местной детворы стал центром вселенной. Они прыгали на нём с утра до вечера, пока взрослые не выгонят спать. Высоко, смешно, распластавшись в воздухе, как птицы.
И была у них игра, жестокая в своей детской простоте. Кто-то падал, садился или ложился на колыхающуюся поверхность, а остальные начинали прыгать вокруг него, сильнее и сильнее. Батут вздымался и опадал волнами, и упавший не мог подняться. Он барахтался, как муха в паутине, смеялся сквозь слёзы, кричал «хватит!», а они прыгали, пока не сбивались с ритма от смеха или пока кто-нибудь из взрослых не окликал: «Прекратите, задавите друг друга!»
Алексей шёл и думал, что вся его взрослая жизнь — это тот самый батут. Он падал. Сначала маленько: не сданный вовремя проект, выговор. Потом серьёзнее: размолвки с женой, отдаление друзей. А потом — грохот, боль, звон в ушах. Провал «Гранд-проекта». Ошибка в расчётах, его ошибка, стоившая фирме огромных денег и репутации. И все вокруг — партнёры, коллеги, даже те, кого он считал друзьями, — продолжали прыгать. Делать свои карьеры, строить свои жизни, улыбаться, двигаться вперёд. Их успешные прыжки лишь сильнее раскачивали полотно под ним, не давая опереться, оттолкнуться, подняться. Он лежал на этом гигантском, невидимом батуте взрослой жизни, беспомощный, оглушённый, а мир прыгал и прыгал, не обращая на него внимания.
Дом бабушки стоял на окраине, у самого леса. Небольшой, деревянный, с резными наличниками, которые он с отцом красил в голубой цвет лет пятнадцать назад. Краска облупилась, став серо-голубой, как крыло сороки. Сад зарос бурьяном. Алексей достал из конверта тяжёлый, старомодный ключ, вставил в скрипучую дверь. Внутри пахло пылью, сухими травами и тишиной. Он бросил чемодан в прихожей, прошёл в главную комнату, сел на диван, покрытый выцветшим ситцевым покрывалом, и закрыл лицо руками. Теперь он мог позволить себе это. Здесь, в этом забытом богом месте, не нужно было держать лицо. Здесь можно было плакать.
Он плакал недолго. Слёзы высохли быстро, оставив после себя пустоту и усталость. Он вышел на крыльцо, закурил. Вечерело. Из трубы соседнего дома вился ровный столбик дыма. И тут он увидел его. Точнее, то, что от него осталось.
В дальнем углу сада, под старой раскидистой яблоней, темнел остов. Ржавая, покосившаяся стальная рама. От брезента остались лишь лохмотья, свисавшие, как клочья шкуры. Пружины давно сняли, на их месте зияли дыры. Батут. Тот самый.
Алексей подошёл ближе. Тронул рукой холодную, шершавую ржавчину. В памяти всплыли лица: Витька, соседский задира, который всегда прыгал выше всех; тихая Лена, которая боялась, но всё равно забиралась на край; он сам, маленький, щуплый, с торчащими ушами, который так хотел прыгать, как Витька, но постоянно падал.
— Смотри-ка, кто пожаловал. Настоящий городской шиш.
Голос за спиной заставил его вздрогнуть. Алексей обернулся. Из-за забора, опираясь на палку, смотрел на него пожилой, очень полный мужчина в стёганой телогрейке и ушанке. Лицо было обветренным, в глубоких морщинах, но глаза — живые, насмешливые.
— Дядя Гена? — неуверенно произнёс Алексей.
— Он самый. А ты — Лёшка, Марии внук. Узнал. Хоть и раздулся как индюк на пилюлях.
Дядя Гена, создатель батута. Он казался таким же древним и неизменным, как этот дом. Алексей кивнул.
— Да, я. Приехал… погостить. Разобраться в делах.
— По лицу видать, дела-то не ахти какие, — без церемоний сказал дядя Гена. — Что, в городе-то прыгать надоело? Упал, говоришь?
Алексей сжал губы. Прямота старика была как удар по открытой ране.
— Можно и так сказать, — пробормотал он.
— А чего вставать-то не пробовал? — продолжал дядя Гена, прищурившись.
— Пробовал. Не дают.
— Кто — не дают?
— Все. Жизнь. — Алексей махнул рукой, чувствуя, как возвращается знакомая горечь.
Дядя Гена тяжело перевалился через низкий забор (оказалось, палка ему была нужна не для ходьбы, а для отгона соседских кур) и подошёл к развалинам батута. Похлопал ладонью по раме.
— Помнишь, как вы тут баловались? Я смотрю из окна: прыгаете, как блохи. А кто упадёт — все вокруг него скачут, не дают подняться. Злое дело, но смешно.
— Очень смешно, — сухо отозвался Алексей. — Я как раз об этом думал. Что взрослая жизнь — та же история.
Дядя Гена внимательно посмотрел на него, потом неожиданно громко рассмеялся, хрипло, как старый ворон.
— Ох, Лёшенька… Нет, не она. Совсем не она. Ты просто правила игры забыл.
— Какие ещё правила? — раздражённо спросил Алексей.
— Правила простые, — сказал дядя Гена, садясь на перевёрнутое ведро рядом. — Первое: на батуте всегда прыгают все. Иначе не интересно. Второе: если упал — не лежи пластом, жалобно глядя на небо. Третье и главное: чтобы встать, когда все вокруг прыгают, нужно не сопротивляться движению. Нужно его использовать.
Алексей смотрел на него, не понимая.
— Что значит — использовать?
— А вот так! — дядя Гена оживился. — Самый ловкий не тот, кто не падает. Тот не бывает. Самый ловкий — тот, кто умеет падать и вставать, не дожидаясь, пока все устанут прыгать. Ты помнишь Витьку? Того, что выше всех скакал?
— Помню.
— Так он чаще всех и падал. Но ты видел, чтобы он хоть раз лежал и ныл? Нет! Он падал, кувыркался, отталкивался от полотна в такт прыжкам других и — хвать! — уже на ногах. И снова в игре. Потому что он понял: энергия прыгающих вокруг — это не препятствие. Это помощь. Сила, которая может тебя подбросить, если ты с ней согласуешься. А ты, я смотрю, лёг и ждёшь, когда мир остановится из уважения к твоей персоне. Не дождёшься.
Слова старика падали, как капли холодной воды на раскалённый металл, шипя и заставляя просыпаться. Алексей молчал, переваривая.
— А как… согласоваться? — наконец спросил он.
— А это каждый сам придумывает, — пожал плечами дядя Гена. — Может, сменить такт. Может, отползти к краю, где трясёт меньше. Может, просто подождать сильный толчок и им воспользоваться. Но лежать и страдать — это не правило игры. Это капитуляция.
Он помолчал, потом добавил:
— Батут-то твой, взрослый, он, конечно, побольше будет. Да и прыгуны на нём пострашнее. Но суть-то та же. Все падают. Только дураки думают, что они одни такие. Умные смотрят, как другие встают, и учатся.
Старик поднялся, пошлёпал к себе во двор, бросив на прощание:
— А этот хлам, — он кивнул на остов батута, — я на металлолом скоро сдам. Место расчистить надо. Решил качели внукам сделать. Качели — вещь правильная. Сам раскачаешься — сам и летишь. А упадёшь — никто не мешает встать. Подумай над этим.
Алексей остался один в сгущающихся сумерках. Он смотрел на ржавый остов, и в голове у него что-то щёлкнуло. Дядя Гена был прав. Он всё это время лежал на своём провале, ошеломлённый, обиженный на весь мир, который смел продолжать жить, пока ему было больно. Он ждал, что кто-то остановится, протянет руку, поможет подняться. Но мир не останавливается. Он только прыгает — кто выше, кто ниже.
«Использовать движение». Что это могло значить для него сейчас? Его движение — это крах карьеры. Оглушительный провал. Энергия этого падения была чудовищной. Можно ли её использовать? Не бороться с ней, а… принять и преобразовать?
Он вернулся в дом, включил ноутбук (связь здесь, к удивлению, была). Открыл папку с файлами по «Гранд-проекту». Той самой роковой сметой. Он смотрел на цифры, на свои пометки, на ту фатальную ошибку, которую пропустил. Раньше он не мог на это смотреть — глаза застилала пелена стыда. Теперь он смотрел. Внимательно, как хирург на неудачную операцию. Где именно сбой? Почему? Что это говорит не только о его ошибке, но и о слабых местах всей системы расчётов, которую он использовал?
Мысли потекли быстрее. А что, если… Что, если сделать из этого падения не позорное пятно, а трамплин? Что, если проанализировать провал до мелочей и создать на его основе… методичку? Инструмент проверки? Не для того, чтобы оправдаться, а для того, чтобы помочь другим не наступать на те же грабли? Его имя в архитектурных кругах теперь было грязным. Но что, если он предложит миру не красивую картинку нового успеха, а честный, детальный разбор старого провала? Как урок. Как предостережение. Это была бы не попытка встать на том же месте — это была бы попытка оттолкнуться от самого дна и прыгнуть в сторону, создав новую точку опоры.
Идея казалась безумной, даже унизительной. Выставить свой провал на всеобщее обозрение? Но чем дольше он думал, тем больше чувствовал в этой идее странную, освобождающую силу. Это было использование энергии падения. Не сопротивление, а направление её в новое русло.
Он не спал почти всю ночь, строя планы, набрасывая структуру будущего блога или даже книги. «Архитектура ошибки. Как один просчёт может разрушить проект и чему он может научить». Утром он позвонил жене. Не с оправданиями, а с новой, ещё сырой идеей. Он ждал скепсиса, насмешки. Но в голосе Татьяны он услышал сначала недоумение, потом — осторожный интерес, а потом — ту самую поддержку, которой ему так не хватало.
— Это… необычно, — сказала она. — Рискованно. Но знаешь, Лёш, в этом есть что-то честное. Похоже на тебя. На того тебя, которого я… которому поверила когда-то.
Это было больше, чем он мог надеяться. Он вышел на крыльцо. Утро было ясным, морозным. Дядя Гена возился у своего сарая, что-то пилил.
— Ну что, городской, придумал, как вставать? — крикнул он.
— Пробую, дядя Гена, — улыбнулся Алексей впервые за долгое время. — Пробую оттолкнуться.
— Вот и славно! А то я уж думал, завтра сварщика звать, этот уродец резать, — он кивнул на батут. — Может, оставишь на память?
— Нет, — твёрдо сказал Алексей. — Режьте. Место под качели расчищайте. Качели — вещь правильная.
Через месяц Алексей вернулся в город. Не с опущенной головой, а с чётким, хотя и странным планом. Он снял маленький офис, начал писать. Его «разбор полётов» сначала вызвал волну злорадства, потом — недоумения, потом — тихого, растущего уважения. Нашлись коллеги, которые признавались: «Да, мы все боимся таких ошибок. Спасибо, что показал, как с ними работать, а не прятать». Постепенно к нему стали поступать предложения: не на руководящие посты, а на роль консультанта по рискам, эксперта по аудиту сложных проектов. Его ниша была узкой, специфической, но своей. Он не прыгал на общем батуте гламурной архитектурной тусовки. Он качался на своих собственных качелях, которые сам и построил из обломков старого батута.
Иногда, особенно трудно, он вспоминал ржавый остов под яблоней и хриплый голос дядя Гены: «Не сопротивляйся движению. Используй его». И он использовал. Каждую критику, каждый косой взгляд, каждый внутренний приступ стыда он превращал в новый абзац, в новый вывод, в новый виток своих «качелей».
Он снова поднялся. Не так высоко, как раньше, может быть. Но зато — твёрдо. Потому что научился падать. И понял главное: мир никогда не перестанет прыгать. Но это не должно мешать тебе вставать. Иногда эти самые прыжки, эта общая энергия движения, если поймать её ритм, может стать той самой силой, что поставит тебя на ноги. Крепче, чем прежде.
