За окном моей избушки на берегу Ерината уже чувствуется дыхание приближающейся зимы. Воздух стал прозрачным и звонким, по утрам трава хрустит под ногами от инея, а лиственницы на склонах гор сбросили свой золотой убор. Это самое важное и ответственное время года для меня, Агафьи Лыковой. Подготовка к сибирской зиме — это не просто список дел, это целый круг жизни, который начинается с первыми холодными зорьками и замыкается, когда снег укроет тайгу плотным, непроглядным одеялом. Каждый прожитый мною год, а мне уже перевалило за восемьдесят, подтверждает простую истину: зиму нужно встречать в полной готовности, иначе не выжить. Сейчас, в конце лета и начале осени, на заимке кипит особая, напряженная работа. Ко мне приехали помощники — студенты-волонтеры из «Команды Арктики». Их молодые голоса и звонкий смех наполняют обычно тихое пространство вокруг дома. Они живут в палатках неподалеку и с раннего утра до вечера помогают с самыми тяжелыми делами: пилят и колют дрова, заготавливают сено для моих пяти коз, помогают убирать последний урожай с огорода. Без них мне, с моими годами, было бы уже совсем невмоготу справиться одной. Я ценю их труд, но и они, кажется, учатся здесь чему-то большему, чем просто умению махать топором. Глядя на их старательные лица, я иногда думаю, понимают ли они, зачем я здесь и почему так важно сделать все именно так, а не иначе? Для них это, возможно, приключение, а для меня — единственно возможный образ жизни, завещанный отцом.
Отец мой, Карп Осипович, научил нас, детей, главному: всему, что нужно для жизни, ты должен быть обязан только своему труду, своей земле и милости Божьей. Мы выросли в этой тайге, в полной изоляции от большого мира, который узнали лишь в зрелые годы. Все, что у нас было, — мы создавали своими руками. Одежду ткали из конопли на старом станке, обувь плели из лыка, пищу добывали с огорода, из леса и реки. И зимовка была самым серьезным испытанием. Помню голодную зиму шестьдесят первого года, когда в июле выпал снег и погубил весь урожай. Мы тогда ели одну траву, и мама моя, Акулина, не перенесла той голодовки, умерла. Это горе навсегда врезалось в память и в привычки. С тех пор я следую правилу: сажать и заготавливать нужно столько, сколько только возможно, про запас. Никогда не знаешь, какая беда придет. После того голодного года на нашем огороде, где раньше рос горох, Бог послал нам один-единственный колосок ржи. Мы оберегали его как зеницу ока, и он дал восемнадцать зерен. Эти зерна стали началом нового, и лишь через четыре долгих года мы снова смогли испечь настоящий ржаной хлеб. Так что теперь для меня нет и не может быть работы лишней. Каждое дело, даже самое малое, — это вклад в будущее, в возможность встретить весну.
Каждый день сейчас расписан по часам. С восходом солнца, а часто и до него, начинается круговерть забот. Нужно и за помощниками присмотреть, указать, что и как делать, ведь у меня все имеет свой порядок, и за животными управиться. У меня есть козы, они дают молоко, собаки — охраняют заимку, и, конечно, кошки. Кошек развелось много, котята так и бегают под ногами, я готова их раздать, но увезти их отсюда — целая проблема. Главная же моя тревога сейчас — это медведи. Хозяева леса стали частыми и наглыми гостями. Один косолапый совсем обнаглел: повадился ходить на огород, да еще и одну из собак задрал. Раньше мы просто молились, чтобы Бог уберег, а теперь у меня есть и помощники посерьезнее — петарды. Несколько лет назад добрые люди привезли их и научили пользоваться. Громкий хлопок хорошо отпугивает зверя. Когда держишь в руках эту пиротехнику, чувствуешь себя спокойнее, знаешь, что есть чем ответить на угрозу. А так, вокруг дома я развешала веревки с жестяными банками — они гремит на ветру и тоже служат своеобразной защитой. Но лучшая защита, как учил меня отец, — это молитва. В самые страшные моменты, когда зверь уже подходил совсем близко, я только и успевала, что шептать: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». И Бог миловал.
Мой огород — это отдельная история и главная моя гордость. Он расположен на крутом склоне, почти на уровне пятого этажа, как шутят городские. Земля там действительно лучше, урожайнее, но поливать его — каторжный труд. Приходится по десять, а то и больше раз в день спускаться с коромыслом к реке и подниматься обратно с полными ведрами. Помощницы мои, бывало, удивлялись: зачем так высоко, ведь можно посеять ближе к воде? А я знаю, зачем. Так надежнее. Урожай тут нужно собирать до последней картофелины. Помню, как однажды в октябре ударили ранние морозы и засыпали грядки снегом. Пришлось голыми руками выкапывать оставшуюся картошку из мерзлой земли. Холод пробирал до костей, но деваться было некуда — это наша жизнь, наше пропитание. Картошка и конопля — две самые важные культуры для нашей семьи. Картошку, говорят, на Русь завез еще Петр Первый, которого отец, по своим старообрядческим убеждениям, не жаловал, но без этого корнеплода мы бы в тайге с голоду умерли. А конопля… Отец даже в ежедневной молитве благодарил Бога за это растение. Из него мы делали и ткань для одежды, и веревки, и сети для ловли рыбы, и нитки. Это растение давало нам все. Даже молоко и масло из его семян употребляли в пищу, и они обладали лечебной силой. А о дурманящих свойствах и речи не шло — мы и чай-то не пили, не то что вино или табак. Простой, постный стол и тяжелый труд — вот что держит человека в здравии. Мне часто говорят, что я хорошо выгляжу для своих лет, и я знаю, что секрет не в чем-то особенном, а в этом самом укладе.
Когда основные тяжелые работы с дровами и сеном сделаны, наступает время внутренних, домашних приготовлений. Нужно перебрать и уложить на хранение в подпол собранный с огорода урожай: картошку, лук, репу. Репа — мое любимое лакомство, я даже директора заповедника, когда он приезжал, угощала ею. Нужно проверить запасы муки, соли. Хлеб я пеку сама, по рецепту, известному только мне: одна доля пшеничной муки, две доли ржаной, закваска и… молитва. Такой хлеб не черствеет и через неделю, он дает силы и напоминает о том, что пища — это дар, а не просто вещь. Все припасы, что не родились на моем огороде, мне привозят добрые люди. Директор заповедника Виктор Владимирович, духовный отец мой, иерей Игорь, студенты. Привозят муку, крупу, сахар, комбикорм для животных, теплые вещи, новые инструменты. А еще иногда привозят гостинцы, от которых мое сердце радуется по-детски: свежие яблоки, виноград, арбуз. Особенно это ценно, когда у нас по календарю пост, и можно питаться только плодами земли. Один раз мне подарили простой цветной платок. Я его развернула, повязала и потом долго носила, не снимая — такая это была для меня красивая и неожиданная вещь. А еще подарили маленькую игрушечную машинку, красную. Я долго ее в руках вертела, не могла понять, что это. Подумала, деталь какая-то потерялась. А когда объяснили, что это игрушка для забавы, очень удивилась. Мир большой, он полон странных и непонятных для меня вещей.
Самое главное в подготовке к зиме — это, конечно, не только дрова и картошка. Главное — внутренняя готовность. Зима в тайге — это время сурового испытания одиночеством и тишиной. Когда студенты улетают, когда река сковывается льдом и перестает быть дорогой, а вертолеты из-за пурги не летают, я остаюсь одна наедине с морозами, метелями и темным лесом. В прошлом году мне пришлось зимовать совсем одной, и это было тяжело. Помощник, дьякон Георгий, который приезжал ко мне, сильно заболел и вынужден был уехать. Мы с ним, надо сказать, не всегда ладили. У каждого свой характер, свои представления. Он, бывало, натаскает мне дров, а я их годами не беру, потому что считаю, что он нарушил какие-то церковные правила. Для него это, наверное, капризы, а для меня — принципы. Тот уклад, который спасал нашу семью десятки лет, нельзя ломать. Теперь, слава Богу, у меня есть новая помощница, Валентиной зовут. Она из староверов, просфорница с Рогожского кладбища в Москве. Решилась на такой подвиг — приехать ко мне в тайгу из города, надеется пробыть до самой Пасхи. Найдем ли мы общий язык? Сможет ли она привыкнуть к моему распорядку, когда встаю я в четыре утра и не терплю праздности? Время покажет. Главное, чтобы человек был смиренным и готовым не спорить, а слушать и делать. Одна моя послушница, Надежда, жила со мной пять лет, и она поняла эту истину. Сначала спорила, а потом научилась безоговорочно принимать мои правила. Она рассказывала, как читала в одной из моих книг притчу: учитель велел монаху поливать сухую палку. Тот не спорил, хотя и не понимал, зачем это. И в конце концов палка превратилась в прекрасное дерево — так Господь вознаграждает смирение и послушание.
А ночи сейчас становятся все длиннее и темнее. И в этой темноте открывается то, чего не увидишь в городе, — настоящее звездное небо. Никакие фонари не мешают, только пушистые ветви кедров иногда заслоняют кусочек. Иногда это небо оживает по-особенному. Прямо над моей избушкой пролегает дорога, по которой падают отработавшие ступени ракет, стартующих с далекого Байконура. И тогда от падающих «звезд» порой земля под ногами трясется. Мне каждый раз предлагают на время этих запусков уехать, эвакуироваться, но я всегда отказываюсь. Мои кошки и козы уже привыкли и не обращают внимания, а я верю, что лучше любой эвакуации меня защитит молитва. Это странное соседство — моя древняя, почти средневековая жизнь и осколки самых современных технологий, падающие с неба. Но для меня в этом нет противоречия. Весь мир — Божье творение, и ракеты, и тайга. Я молюсь за всех, кто помогает мне, за всех людей. Ко мне даже письма из далекой Боливии приходили, от староверов, которые, как и мы, бежали когда-то от гонений и сохранили веру и язык на другом краю земли. Неисповедимы пути Господни.
Когда последний овощ будет убран в подпол, когда поленница дров будет аккуратно сложена под навесом, а сено убрано в сенник, наступит короткая передышка. Но и тогда покоя не будет. Нужно чинить снасти, вязать новые сети, латать одежду. И всегда, всегда находить время для молитвы. Вера — это не просто обряды для меня. Это смысл, воздух и опора. Отец научил меня грамоте по церковным книгам, и я многие из них знаю наизусть. В тишине зимнего вечера, при свете лучины или керосиновой лампы, чтение Псалтыри или житий святых уносит мысли далеко от житейских забот, к горнему Иерусалиму. Меня часто спрашивают, не хочу ли я переехать в город, к людям, где тепло и комфортно. Я всегда отвечаю одно: мне теперь о другом городе думать надо. О Небесном граде, который Господь создал на небесах. Вот о каком городе надо думать, а не о том, где копоть стоит. Мой отец перед смертью сказал мне: «Не хотел я одну тебя оставлять». Но я не одна. Со мной мои животные, мои воспоминания, мои книги, моя вера. И когда придет зима, замолчит река, заместит снегом все тропы, я буду знать, что сделала все, что могла. Остальное — воля Божья. А весна, как и всегда, придет снова. И на том месте, где мы с помощниками вкопали столбы для нового забора, может быть, прорастет та самая сухая палка, которую мы поливали с верой и смирением.