Дверь моей квартиры была не заперта. Я точно помнил, что закрывал её на два оборота, когда уходил на смену. Нижний замок всегда заедал, его нужно было чуть приподнимать, а верхний щелкал мягко, как сытый кот.
Сейчас оба молчали.
Я толкнул дверь плечом, пакеты из 'Пятёрочки' больно врезались в пальцы. Молоко, хлеб, скидочный йогурт для Сони, пачка сосисок по акции — обычный набор на вечер вторника.
В коридоре пахло чужим. Не затхлостью и не ремонтом, а чем-то тяжелым, кислым. Так пахнет в плацкартных вагонах, которые едут третьи сутки. Или в казенных учреждениях, где стены красят масляной краской.
— Паша? — голос жены донесся из кухни.
Не Лены. Не моей жены.
Пакет выскользнул из рук. Банка с огурцами глухо ударилась об линолеум, но не разбилась. По полу покатилось яблоко.
На кухне, за моим столом, сидела женщина. Короткая стрижка 'под мальчика', седые виски, впалые щеки. На ней был свитер, который я подарил ей десять лет назад. Растянутый, с катышками, но тот самый. Синий.
Марина. Моя бывшая жена.
Она сидела по-хозяйски, положив локти на клеенку. Перед ней стояла чашка — Ленина любимая, с цветочками. Марина пила из неё чай, громко прихлебывая.
У окна, прижав к себе Соню, стояла Лена. Моя настоящая жена. Она была белая как мел. Соня, трехлетняя моя кнопка, таращила глазенки и молчала. Видимо, наплакалась уже.
— Ты... — голос у меня сел. — Ты откуда здесь?
Марина усмехнулась. Зубов стало меньше, а взгляд — жестче. Таким взглядом можно гвозди забивать.
— Домой пришла, Пашенька. Звонок от звонка. Восемь лет, три месяца и четыре дня.
— Я спрашиваю, как ты вошла?
— Ключи у соседки были. У бабы Вали. Помнишь такую? Она меня не забыла. Отдала запасные.
Я перевел взгляд на Лену. Она дрожала. Мелкой такой дрожью, которую не унять.
— Паш, она... она говорит, что будет здесь жить, — прошептала Лена.
— Буду, — кивнула Марина. — А где мне жить? На вокзале?
— Это не твоя квартира, — я шагнул вперед, закрывая собой Лену с ребенком.
— Да ты что? — Марина медленно, нарочито медленно достала из кармана джинсов паспорт. Потрепанный, в дешевой обложке. — Прописку глянь. Страница пятая. Город Н., улица Ленина, дом 14, квартира 48. Я отсюда не выписывалась. Меня временно сняли, пока я на зоне чалилась. А теперь всё, гражданин начальник. Вернулась я. Восстановилась.
В голове зашумело. Я знал это. Черт возьми, я знал, что так может быть. Когда Марина села за поджог дома своего брата — восемь лет дали, судья тогда свирепствовал, — я думал, это навсегда. Восемь лет казались вечностью.
Я встретил Лену. Мы поженились. Родилась Соня. Я сделал ремонт в этой убитой двушке, которая досталась мне от родителей. Поклеил обои, поменял сантехнику. Я вычеркнул Марину из жизни. Сжег её вещи, выбросил фотографии.
А она вернулась. И сидит в моем свитере на моей кухне.
— Ты здесь жить не будешь, — твердо сказал я. — Собирай вещи. Я сниму тебе комнату. На первое время.
Марина рассмеялась. Хрипло, каркающе.
— Комнату? Снимай сам. А я дома. У меня справка, Паша. Вторая группа инвалидности. Туберкулез в анамнезе, гипертония третьей степени. Мне по закону нельзя ухудшать жилищные условия. Любой суд меня восстановит. И менты твои не помогут. Я узнавала.
Она отхлебнула чай и посмотрела на Лену.
— А вот вы тут кто? Гости? Загостились, я смотрю. Ремонт сделали. Неплохо. Обои, правда, дрянь. Я бы такие не выбрала.
— Уходи, — сказала Лена. Тихо, но так, что у меня мурашки по коже пошли. — Уходи отсюда.
— Щас, разбежалась, — Марина поставила чашку на стол. Стук получился громким, как выстрел. — Это квартира его родителей. А значит, и моя. Мы в браке здесь жили. И прописана я здесь. А ты, девочка, никто. Приживалка.
Я не выдержал. Схватил её за руку, дернул вверх со стула. Она оказалась легкой, почти невесомой. Кожа да кости.
— Не смей так с ней разговаривать!
— Руки! — взвизгнула Марина. — Тронь только! Сразу заяву накатаю. Побои, угроза жизни. Я теперь ученая, законы знаю. Меня участковый уже на карандаш взял, я к нему первому зашла. Сказала: муж бывший агрессивный, боюсь его.
Я отпустил её руку. Она потерла запястье, зло улыбаясь.
— Вот так-то лучше. А теперь слушайте сюда. Я занимаю малую комнату. Ту, что с балконом. Мне воздух нужен. Вещи свои я уже занесла. Ваши тряпки оттуда выкинула в коридор. Разбирайте.
Я посмотрел в коридор. У стены, в куче, валялись Сонины игрушки, наши зимние куртки, коробки с обувью. Сверху лежал плюшевый медведь, которого я подарил дочке на прошлый день рождения. Он смотрел на меня стеклянным глазом, словно спрашивал: 'Папа, как так?'
— Лен, — я повернулся к жене. — Иди в спальню. Закройся.
— Мы уходим, — сказала Лена.
— Что?
— Мы уходим, Паша. Сейчас. Я не останусь с ней под одной крышей ни секунды.
— Куда мы пойдем? На ночь глядя?
— К маме. В Тверь. На электричку успеем.
— Лен, не дури. Это и ваш дом. Мы разберемся. Завтра пойду к юристу, в опеку, в прокуратуру...
— И что они сделают? — Лена заплакала. Слезы текли молча, быстро. — Ты слышал её? Она прописана! Она инвалид! Её не выгонят! А я не хочу, чтобы моя дочь видела... это.
Она кивнула на Марину. Та снова уселась за стол и демонстративно откусила кусок хлеба из нашего пакета.
— Правильно мыслишь, — прожевала она. — Ребенку тут не место. Я курю, могу и выпить. Гости ко мне ходить будут. Подруги с зоны. У нас свои разговоры. Непедагогично это.
Меня накрыло красной пеленой. Хотелось ударить. Размазать эту ухмылку по стене. Но я понимал — нельзя. Один удар — и я поеду туда, откуда она вернулась. А Лена с Соней останутся одни.
В ту ночь они не уехали. Я уговорил Лену подождать до утра. Мы заперлись в большой комнате, придвинули диван к двери. Соня долго не могла уснуть, вздрагивала от каждого шороха. Из кухни доносилось звяканье посуды, шаги, кашель. Марина хозяйничала. Включала воду, хлопала дверцей холодильника.
Я лежал и смотрел в потолок. В голове билась одна мысль: за что? Восемь лет я строил эту жизнь по кирпичику. Работал на заводе в две смены, брал подработки, экономил на обедах, чтобы купить Лене сапоги, а Соне — хороший комбинезон. Мы жили скромно, но чисто. Спокойно.
И вот — прилетело. Бумеранг из прошлого.
Утром начался ад.
Я проснулся от крика. Кричала Лена. Я вылетел в коридор в одних трусах.
В ванной стояла Марина. В трусах и майке. Она чистила зубы МОЕЙ щеткой. Дверь была нараспашку.
— Ты что творишь?! — заорал я.
— А что? — она сплюнула пену в раковину. — Моя щетка в чемодане, лень доставать было. Жако, что ли? Мы ж родные люди, микрофлора одна.
Лена стояла в коридоре, прижимая руки к груди. Лицо перекошено от брезгливости.
— Паша, убери её... Убери её отсюда!
Марина повернулась к нам. Пена стекала по подбородку.
— Не нравится — вали. Я в очереди в туалет стоять не буду. У меня почки больные, мне ждать нельзя.
В тот же день Лена собрала вещи. Я пытался её остановить, хватал за руки, умолял.
— Лен, потерпи неделю! Я найду вариант. Разменяем квартиру. Продадим, купим две комнаты.
— Ты не понимаешь? — она вырвала руку. — Это муниципальное жилье! Нельзя продать без приватизации! А приватизировать можно только с согласия всех прописанных! Ты думаешь, она даст согласие?
— Я заставлю.
— Как? Пытать будешь? Паша, очнись! Мы в ловушке.
Она уехала в обед. Я стоял у подъезда и смотрел, как такси увозит мою семью. Соня махала мне из окна плюшевым медведем. Тем самым, которого Марина сбросила на пол.
Я вернулся в квартиру. Пусто. Тихо. Только запах дешевых сигарет.
Марина сидела на кухне. Курила в форточку.
— Умотала краля? — спросила она, не оборачиваясь.
— Заткнись.
— Зря ты так. Я ведь не со зла. Просто жить мне негде. Брат трубку не берет, знать меня не хочет. Квартиру продал, уехал. Родители умерли. Ты — единственный, кто остался.
— Я тебе никто. Мы разведены.
— Паспорт штамп помнит. А память — тем более. Помнишь, как мы на юг ездили? В Анапу? В десятом году. Ты тогда мне ракушку подарил, большую такую. Я её хранила. Даже там, в колонии. Под подушкой держала, пока шмон не устроили. Отобрали.
Она затянулась, выпустила дым в потолок.
— Знаешь, Паш, там страшно. Не потому что бьют или холодно. А потому что ты никому не нужен. Ты — ноль. Мусор. Выходишь за ворота — а мир ушел вперед. Телефоны другие, деньги другие, люди другие. А ты старый, больной и с клеймом.
Я молчал. Злость кипела внутри, но к ней примешивалось что-то еще. Гадкое, липкое чувство жалости.
— Я тебе денег дам, — сказал я. — Снимешь жилье.
— На сколько хватит твоих денег? На месяц? А потом? Нет, Паша. Я отсюда ни ногой. Это моя крепость.
Прошла неделя. Я жил как в тумане. С работы не хотел идти домой. Сидел в цеху до упора, пока охранник не выгонял. Приходил, запирался в комнате, слушал, как Марина ходит по коридору.
Она вела себя тихо, но странно. Разговаривала сама с собой. Иногда пела. Какие-то жуткие, заунывные песни.
Однажды вечером я пришел и увидел в коридоре чужие ботинки. Грязные, стоптанные берцы 45-го размера.
Сердце ухнуло в пятки.
На кухне сидели двое. Марина и мужик. Лысый, с татуировкой на шее. На столе — бутылка водки, хлеб, лук.
— О, хозяин явился! — гаркнул мужик. — Заходи, братан, накатим!
— Кто это? — спросил я Марину.
— Это Коля. Мы вместе... по переписке общались. Он тоже откинулся недавно. Зашел проведать.
— Выгнала его. Быстро.
— Э, начальник, ты чего борзый такой? — Коля встал. Он был огромный, шкаф просто. — Дама пригласила. Имеет право.
— Это моя квартира.
— И её тоже. Мы законы знаем. Гости имеют право находиться до 23:00. Время еще детское. Так что садись, не порть атмосферу.
Я пошел в свою комнату. Тряслись руки. Я закрылся на ключ, придвинул стул под ручку. Слышал, как они ржали на кухне. Звон стаканов. Мат.
Я позвонил Лене.
— Лен, я не могу так больше. Они там пьют. С каким-то уркой.
— Вызывай полицию, — сухо сказала она.
— Вызывал. Приехали, посмотрели паспорта. Сказали: бытовой конфликт, разбирайтесь сами. До 23:00 имеют право сидеть.
— Паша, переезжай к нам. В Тверь.
— А работа? А квартира? Я не могу все бросить! Если я уйду, они тут притон устроят!
— А так ты жизнь свою угробишь! И нас потеряешь окончательно.
Я бросил трубку. Лег на диван, закрыл голову подушкой. Стены давили. Казалось, эта квартира сжимается, как гроб.
Через час все стихло. Я вышел на разведку. Коля ушел, натоптав грязи в коридоре. Марина спала на кухонном столе, положив голову на руки. Рядом валялась пустая бутылка.
Я смотрел на неё. На седые волосы, на грязные ногти. Вспомнил ту Марину, которую любил когда-то. Веселую, яркую. В красном платье. Куда она делась? Сожгла сама себя вместе с тем домом?
На столе лежал листок бумаги. Из тетрадки в клеточку. Я присмотрелся.
Это был рисунок. Детский. Сонин рисунок, который мы забыли на холодильнике. Соня нарисовала нас троих: меня, маму и себя. И солнце с улыбкой.
Марина что-то пририсовала ручкой. Черной, жирной пастой.
Я взял листок.
Она зачеркнула Лену. Просто заштриховала черным квадратом, с яростью, так что бумага прорвалась. А себя пририсовала рядом со мной. Криво, страшно, палочками. И подписала: 'МАМА'.
Меня замутило.
Это было не просто хамство. Это было безумие. Тихое, ползучее безумие человека, у которого выжжена душа.
Я скомкал рисунок. Хотел выбросить, но потом разгладил и спрятал в карман. Как улику. Или как напоминание.
Утром я пошел к риелторам.
— Ситуация сложная, — сказал толстый мужик в сером костюме. — Муниципалка, отказник, инвалид. Выселить нереально. Размен через суд — годы. И не факт, что получится. Судьи сейчас жалеют таких. Социальная политика, мать её.
— И что делать?
Мужик понизил голос.
— Есть варианты. Не совсем... официальные. Есть люди, которые могут купить вашу долю (если приватизируете на двоих) за копейки. И создадут ей такие условия, что она сама сбежит. Или...
— Или что?
— Или продаст свою долю вам. За те же копейки. Методы разные. Подселение 'профессиональных соседей', например. Цыганский табор заедет на неделю — любая сговорчивой станет.
Я вышел от него с визиткой в кармане. 'Агентство 'Гарант'. Решение сложных жилищных споров'.
Весь день эта визитка жгла мне бедро. Я представлял, как к нам заваливаются крепкие парни, как они прессуют Марину, как она плачет, собирает вещи...
И мне становилось легче. И страшно.
Вечером я вернулся домой с решимостью позвонить. Хватит. Я мужик или кто? Я должен защитить свою семью.
В квартире было тихо. Слишком тихо.
Я зашел на кухню. Пусто. В комнату Марины дверь была приоткрыта.
Она лежала на полу. Лицом вниз. Рядом валялась перевернутая табуретка и те самые банки с лекарствами, которыми она козыряла. Рассыпались белым горохом по старому паркету.
Я замер. Первая мысль — мерзкая, подлая: 'Неужели всё? Сама?'
Потом увидел, как дрожит её плечо.
Я бросился к ней. Перевернул. Лицо синее, губы в пене, глаза закатились. Хрипит страшно, будто воздух через вату тянет.
— Марин! Марина!
Инсульт? Приступ? Передоз?
Я схватил телефон. Пальцы не слушались, попадали мимо кнопок. 103. 112.
— Скорая! Срочно! Женщина, 40 лет, без сознания, хрипит!
Пока ехала бригада, я сидел рядом с ней на полу. Держал её голову на коленях. Она была горячая, как печка. Её рука судорожно сжимала мою штанину. Пальцы побелели от напряжения.
— Не уходи... — прохрипела она вдруг. Невнятно, каша во рту. — Паша... страшно... темно...
Визитка 'черных риелторов' выпала из моего кармана, когда я наклонился. Легла рядом с её лицом. Белый прямоугольник на пыльном полу.
Я смотрел на эту визитку. Потом на Марину.
Я мог бы сейчас просто встать и уйти. Не открывать дверь врачам. Сказать, что был в магазине. Полчаса — и всё кончится. Квартира свободна. Лена вернется. Соня будет спать в своей кроватке.
Никто не узнает.
Марина дернулась, изо рта пошла розовая пена.
— Мама... — выдохнула она.
Не меня звала. Мать свою покойную.
Я выругался. Грязно, вслух. Схватил визитку, скомкал её в кулак так, что ногти вонзились в ладонь.
Побежал открывать дверь — домофон запищал.
Врачи возились долго. Капельницы, уколы, кардиограмма прямо на полу. Я стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене. Меня колотило.
— Гипертонический криз, осложненный отеком легких, — сказал врач, вытирая пот со лба. — Вовремя вы нас вызвали. Ещё минут двадцать — и привет. Сердце изношено, организм истощен. Пьет?
— Бывает.
— Понятно. Госпитализируем. Носилки есть кому нести?
Я нес её вниз по лестнице вместе с водителем скорой. Она была тяжелая, несмотря на худобу. Тяжелая, как грех.
В больнице я просидел в коридоре три часа. Зачем? Не знаю.
Вышла медсестра.
— Тихонов? Жить будет. Стабилизировали. Но уход нужен. Овощем не станет, но правая сторона может отказать временно. Лекарства нужны. Список я напишу.
Я взял список. Дорогие препараты. Тысяч на семь, не меньше.
Вышел на улицу. Ночь. Холодно. Фонарь мигает.
Достал телефон. Набрал Лену.
— Паша? Ты чего так поздно? Случилось что?
— Марина в больнице. Чуть не умерла.
Пауза. Длинная, звенящая.
— И что теперь? — голос Лены стал осторожным.
— Врачи сказали, выживет. Но нужен уход. Лекарства.
— Паша... ты же не собираешься...
— Я не знаю, Лен! — заорал я в пустоту ночного двора. — Я не знаю! Я хотел, чтобы она исчезла! Я думал нанять бандитов, чтобы её выкинули! А когда она упала... я не смог. Я не смог дать ей сдохнуть!
Лена молчала.
— Возвращайся ко мне, — сказал я тихо. — Пожалуйста.
— В ту квартиру? К ней?
— Я сниму нам жилье. Завтра же. Займу денег, кредит возьму. Плевать. Пусть она живет там. Одна. Я буду возить ей продукты раз в неделю. Лекарства покупать. Но жить мы будем отдельно.
— А квартира? Ты подаришь ей квартиру?
— Да подавись она этой квартирой! Это просто бетон! Стены! А мы — живые. Соня живая. Ты живая. Я не хочу больше этой войны. Она меня сожрет. Я стану как она. Понимаешь? Я уже почти стал.
Лена вздохнула. В трубке послышался шорох — наверное, она перекладывала телефон к другому уху.
— Приезжай за нами завтра. Мама денег даст на первый месяц аренды. Она предлагала.
Я сел на скамейку. Закрыл глаза.
Пошел мокрый снег. Первый в этом году. Он падал на лицо, таял, смешивался со слезами, которых я даже не заметил.
Через месяц мы жили в съемной двушке на окраине. Без ремонта, со старой мебелью, но своей. Без чужого запаха.
Я ездил к Марине раз в неделю. Привозил пакеты из 'Пятёрочки'. Те же самые: молоко, хлеб, сосиски. Она открывала дверь, опираясь на палочку. Правую ногу волочила.
— Спасибо, — бурчала она, не глядя в глаза.
— Как здоровье?
— Скриплю.
Мы не разговаривали по душам. Не пили чай. Я отдавал пакеты и уходил.
Однажды, перед Новым годом, она протянула мне конверт.
— Что это?
— Возьми. Тут документы.
Я открыл. Дарственная. На её долю.
— Я узнавала, — сказала она, глядя в пол. — Можно оформить отказ от приватизации в пользу дочери. Твоей Сони. Чтобы, когда я сдохну, ей все досталось. Без судов.
Я замер.
— Зачем, Марин?
Она подняла на меня глаза. В них впервые за все время не было мути. Была усталость. И какая-то детская беспомощность.
— Ты меня не бросил тогда. Хотя мог. Я же видела ту визитку. Ты её выронил. А потом поднял и смял. Я все видела, Паша. Я в сознании была, просто сказать не могла.
Она шмыгнула носом.
— Я думала, ты зверь. А ты человек. Значит, и мне надо... человеком быть. Хоть под конец.
Она сунула мне конверт в руку и захлопнула дверь.
Я стоял на лестничной клетке, сжимая бумаги. Внизу, в подъезде, кто-то играл на гитаре. Пахло жареной картошкой.
Я спускался по ступеням и думал о том, что жизнь — странная штука. Иногда, чтобы вернуть свое, надо сначала все отдать. Отпустить.
Я вышел на улицу. Снег хрустел под ногами. В кармане вибрировал телефон.
«Папа, купи мандарины!» — сообщение от Сони.
Я улыбнулся.
— Куплю, кнопка. Целый ящик куплю.
Я шел домой. К своей семье. А за спиной, в окне третьего этажа, горел свет. Одинокий, желтый квадрат в бетонной коробке. Но теперь этот свет не жег мне спину.
Он просто светил. Как маяк для тех, кто сбился с пути, но смог выплыть.
