Ключ повернулся в замке с тихим, привычным щелчком. Алексей толкнул дубовую дверь, впуская в темноватую парадную запах осенней сырости с улицы. Он прижал локтем коробку с лекарствами для матери, которую купил по дороге, и переступил порог.
В подъезде пахло, как всегда, — старым линолеумом и вареной капустой из квартиры напротив. Но что-то было не так. Алексей замер, пытаясь понять. Тишина. Слишком глухая тишина для дневного часа. И еще — обувь. У вешалки на пыльной полировке, рядом с мамиными стоптанными тапочками, стояли чужие ботинки. Мужские, дорогие, но грязные, с глубокими царапинами на носках, будто в них пинали что-то тяжелое. А чуть дальше — женские ботфорты на высоком каблуке, неестественно яркие для этого места.
Сердце Алексея сжалось от смутной тревоги. Мать не предупреждала о визитерах. Да и кто это мог быть? Социалка? Но тогда была бы простая, казенная обувь. Он сбросил свои кроссовки, поставил коробку на тумбу и пошел по коридору, прислушиваясь.
Из гостиной доносились приглушенные голоса. Не телевизор — точно. Там говорили живые люди. Алексей вздохнул с облегчением: просто гости. Наверное, соседка зашла. Он уже собрался окликнуть, как услышал фразу, от которой кровь застыла в жилах.
Голос был хриплый, мужской, с характерной сипотцой, которую Алексей не слышал много лет, но узнал бы из тысячи.
— Ну ты подпишешь, мамаша, или как? Мы тут с тобой до пенсии торчать будем? Я сроки горю! — прозвучало за стеной.
Алексей замер как вкопанный. Рука непроизвольно схватилась за косяк. Это не мог быть он. Не мог. Пять лет никаких вестей. Мать говорила, что с ним все кончено.
И тут прозвучал второй голос. Женский, натянуто-сладкий, с фальшивыми нотками.
— Володенька, не дави на Лидию Петровну. Она все понимает. Мы же для ее же блага.
А затем — тихий, дрожащий, совершенно разбитый голос матери.
— Вовочка… Я же тебе уже отписала гараж. Там ведь и машина твоего отца была… Продал, наверное? Больше у меня ничего нет.
В ответ раздался резкий стук, будто кулаком ударили по столу. Мать взвизгнула от испуга.
— Мало! — проревел хриплый голос. — Гараж в Мытищах — это хуже, чем ничего! А тут — квартира. В Москве. Ты в курсе, сколько она сейчас стоит? Я с долгами рассчитаюсь, и нам на жизнь останется! Или ты хочешь, чтобы твоего сыночка, родную кровь, на части порвали?
Алексей больше не мог стоять. Он сделал шаг вперед, и его взгляд упал на вешалку в прихожей. Среди маминых платков и старенького пальто висела кожаная куртка. Черная, с потрепанными молниями на рукавах. Эту куртку он узнал мгновенно. Он подарил ее брату на тридцатилетие. За неделю до того, как Володя исчез, забрав из сейфа отца все семейные документы и золотые часы деда.
Все сложилось в ужасную, ясную картину. Володя вернулся. И он не один. И они выжимают из матери последнее.
Шок сменился ледяной яростью. Алексей сглотнул ком в горле, распрямил плечи и решительно направился к приоткрытой двери в гостиную. Его пальцы сами сжались в кулаки. Сейчас он все увидит своими глазами.
Алексей оттолкнул дверь в гостиную так, что та с глухим стуком ударилась о стену. Комната, которая всегда пахла яблочным пирогом, тишиной и старостью, теперь была наполнена чужим, тревожным воздухом. В густом табачном дыму, пропахшем дешевым парфюмом, плавал солнечный луч, выхватывая из полумрака сцену, от которой у Алексея свело желудок.
За круглым обеденным столом, покрытым выцветшей клеенкой, сидела его мать, Лидия Петровна. Она сгорбилась, будто старалась стать меньше, и двумя руками сжимала край стола. Ее пальцы, узловатые от артрита, были белыми от напряжения. Лицо, обычно доброе и усталое, сейчас было серым, восковым, с красными, опухшими веками. Перед ней лежали какие-то распечатанные листы и папка.
По правую руку от нее, развалившись на папином старом кресле, сидел Володя. Алексей бы не узнал его, если бы не голос и не куртка в прихожей. Из подтянутого, хоть и беспутного парня, он превратился в мужчину с одутловатым, нездоровым лицом. Мешки под глазами, короткая, неухоженная щетина. Но на его запястье сверкали массивные, явно дорогие часы, которые кричаще противоречили всей его обтрепанной, затрепанной внешности. Он курил, положив ногу на ногу, и его взгляд, встретившийся с Алексеиным, был наглым, оценивающим, с легкой усмешкой.
По левую руку от матери, на краешке стула, perched женщина. Лет тридцати пяти, яркая, как попугай. Алые, неестественно полные губы, тщательно уложенные темные волосы, тугой свитер, обтягивающий грудь. Ее глаза, быстрые и жесткие, моментально просканировали Алексея с головы до ног, будто оценивая его стоимость.
Наступила секунда гробового молчания. Прервал его Володя. Он медленно выдохнул дым в сторону потолка и широко, неестественно улыбнулся.
— Леха! Брат! Какими судьбами? — его голос звучал приторно-радушно. — Мы вот, маму навестили. Выручаем от одиночества, понимаешь ли.
Алексей не отвечал. Он перевел взгляд на мать.
—Мама? Что происходит? Ты в порядке?
Лидия Петровна только беззвучно пошевелила губами, словно парализованная страхом. Она бросила быстрый, виноватый взгляд на Володю, затем опустила глаза в колени.
Женщина резко поднялась, с деланной живостью протянула Алексею руку.
—Алина. Я — Алина. Ну, почти жена Володи. Очень приятно, наконец-то познакомиться. Он так много о вас рассказывал.
Алексей проигнорировал протянутую руку. Его взгляд пригвоздил брата.
—Володя. Объясни. Что ты здесь делаешь? И что это за бумаги?
— А, это? — Володя небрежно ткнул сигаретой в сторону документов. — Дела семейные, Леха. Ты же всегда был в стороне от семьи. Тебе, успешному, небось некогда. А мы тут с мамой жизнь налаживаем. Решаем юридические вопросы.
— Какие вопросы? — голос Алексея зазвучал жестко, металлически. Он сделал шаг к столу. — Мама, какие вопросы?
Алина снова вклинилась, ее сладкий тон сменился на колючий.
—Вы знаете, Алексей, ваша мама совсем одна. Ей нужна поддержка, забота. Мы готовы взять на себя эти хлопоты. Переехать сюда, ухаживать. А для этого нужно… ну, привести документы в порядок. Чтобы все было законно.
Алексей наконец взглянул на листы. Он не мог разобрать текст, но увидел жирные заголовки: «Договор дарения» и «Завещание». Ледяная волна прокатилась по его спине.
— Что?! — он рявкнул так, что мать вздрогнула. — Ты что, с ума сошел? Какого черта ты несешь ей какую-то дарственную? Как ты смеешь вообще сюда приходить после всего? Пять лет ни звонка, ни весточки! Где ты был, когда у нее давление за двести зашкаливало? Когда крышу текло? Где?!
Володя тоже встал. Его наглая маска сползла, обнажив знакомую, злобную усмешку.
—А ты где был, братец? В своей уютной трешке, с женой и дочкой? Приезжал раз в неделю, лекарства привез, мусор вынес — и герой? У меня жизнь сложилась иначе, да. Были трудности. А теперь я вернулся. К матери. У меня есть права.
— Права? — Алексей засмеялся, коротко и зло. — Право на что? На то, чтобы обобрать ее до нитки? Опять? Гараж уже, я слышал, оформил? Молодец. Дальше что? Квартиру хочешь выжать? Это моя дочь здесь выросла, мама! Это ее комната!
Лидия Петровна заплакала. Тихо, безнадежно, не поднимая головы.
—Ребята… не надо… пожалуйста, не ссорьтесь…
— Видишь, до чего доводишь мать, — с фальшивой заботой в голосе сказала Алина, положив руку на плечо Лидии Петровны. Та вздрогнула от ее прикосновения. — Мы пришли с миром. Володя — ее сын. Она хочет ему помочь.
— Он — ее сын, который ограбил ее пять лет назад! — крикнул Алексей, теряя последние остатки самообладания. — И ты кто такая вообще, чтобы здесь указывать? Убирайся вон! И ты тоже! — он показал пальцем на дверь, обращаясь к брату.
Володя не двинулся с места. Его глаза сузились. Он медленно затушил сигарету о тарелку с недоеденным печеньем.
—Ты ничего не понимаешь, — произнес он тихо, но так, что каждое слово прозвучало как угроза. — Ситуация изменилась. И ты будешь помалкивать, если не хочешь проблем.
— Каких еще проблем? — Алексей фыркнул.
Алина выпрямилась. Ее слащавость испарилась без следа. Взгляд стал холодным и острым, как скальпель.
—Вы очень эмоциональны, Алексей. И очень… уверены в своей правоте. А вы уверены, что ваша собственная жизнь выдержит проверку на прочность? Ваша жена, например, Ольга… она полностью уверена в вас?
Сердце Алексея пропустило удар. Что она имеет в виду?
Володя, словно поймав его замешательство, хищно ухмыльнулся. Он достал из кармана куртки смартфон, пару раз тапнул по экрану и протянул телефон Алексею.
—Глянь-ка, брателло. На память.
На экране было фото. Нечеткое, сделанное, видимо, издалека на длинный zoom. Но различить людей было можно. Он, Алексей, выходил из кафе. Рядом с ним — женщина. Не Ольга. Молодая женщина со светлыми волосами. Его рука лежала у нее на пояснице. Это было три месяца назад. Единственный раз, когда он допустил такую слабость и неосторожность.
Мир вокруг Алексея поплыл. Шум в ушах заглушил все звуки. Он видел, как губы Володи шевелятся, произнося что-то, слышал ехидный голос Алины, но не мог разобрать слов. В его голове стучала только одна мысль: «Откуда? Как они?..»
Он поднял глаза. Взгляд брата был теперь полон открытого, победного презрения.
— Ну что, Леха? — тихо спросил Володя, забирая телефон. — Будем теперь разговаривать спокойно, по-семейному? Или продолжим кричать и махать руками? Выбор за тобой.
Тишина, наступившая после хлопка входной двери, была густой, звенящей, как после взрыва. Алексей стоял посреди гостиной, не в силах пошевелиться. В ушах все еще гудел собственный яростный крик, смешанный с ехидным тоном Алины. Перед глазами плыло то самое фото — размытый, но убийственно узнаваемый снимок. Он чувствовал во рту привкус меди и горечи.
Он медленно обернулся. Мать все так же сидела за столом, сгорбленная, маленькая, будто пытаясь исчезнуть. Она не плакала. Она просто смотрела в одну точку на клеенке, и ее взгляд был пустым, бездонным.
— Мама, — голос Алексея сорвался, звучал хрипло и неестественно. Он кашлянул, сглотнул. — Мама, посмотри на меня.
Лидия Петровна медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло боль, подняла на него глаза. В них была невыразимая усталость и стыд.
— Лёшенька… прости меня.
Эти слова, тихо сказанные, развязали тугой узел в груди Алексея. Гнев отступил, сменившись леденящей тревогой. Он подошел, опустился на стул рядом с ней, осторожно взял ее холодную, дрожащую руку.
— Что они сделали с тобой? С каких пор он здесь? Что за бумаги?
Она молчала, губы ее дрожали. Алексей потянул к себе папку, лежавшую перед ней. Первый документ — «Договор дарения гаража № 17 в кооперативе «Металлист». Даритель — Лидия Петровна Семенова, одаряемый — Владимир Алексеевич Семенов. Подпись матери стояла внизу, неуверенная, прыгающая. Дата — две недели назад.
— Ты подарила ему гараж? Тот самый, где папины инструменты до сих пор? Ты же говорила, что ключ потеряла!
— Он… он нашел ключ, — прошептала мать. — Он сказал, что ему негде жить, что будет там ремонтировать машины, встанет на ноги. Попросил оформить, чтобы… чтобы не было вопросов.
— И ты поверила? — Алексей с трудом сдерживал возмущение. — Мама, он уже продал этот гараж! Я слышал, как он сам сказал: «продал». Ему нужны были не инструменты и не место. Ему нужны были деньги.
Лидия Петровна закрыла лицо руками. Ее плечи затряслись.
—Я знаю… Я потом поняла. Но он угрожал. Говорил, что если не оформлю, у него большие неприятности, что ему «помогут» вспомнить про старые долги. Что… что могут сделать с ним что-то плохое.
— Пусть делает! — вырвалось у Алексея. — Он взрослый человек! Он сам нарывался!
— Он мой сын! — вдруг выкрикнула мать, отнимая руки от лица. На нем были слезы и отчаяние. — Я не могу просто так… бросить его. Даже такого. Ты его не видел, когда он пришел… Весь оборванный, глаза бешеные. Он говорил, что ему некуда идти.
Алексей глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Ссориться с матерью было бессмысленно. Она жила в другой системе координат — в системе материнского долга и вечной вины перед тем, кто «сбился с пути».
— А это что? — он отложил договор дарения и взял следующий лист. «Завещание». Текст был составлен сухим юридическим языком. После смерти Лидии Петровны Семеновой вся ее собственность, а именно: квартира такой-то, — переходит в единоличную собственность ее сына, Владимира Алексеевича Семенова. Никаких упоминаний об Алексее, о внучке. Словно их не существовало.
У Алексея похолодели пальцы.
—Мама. Ты написала завещание. Ты… вычеркнула меня и Настю?
— Нет! — она испуганно замахала руками. — Нет, Лёша, я ничего не подписывала! Он только принес, заставил читать. Говорил, что это для безопасности. Что если с ним что-то случится из-за долгов, то его кредиторы не смогут забрать квартиру, потому что она уже будет закреплена за ним. Это, говорит, такая хитрая схема.
— Это не схема, мама! Это отъем квартиры при твоей жизни! — Алексей вскочил, сжимая лист так, что тот затрещал по краям. — Где оно заверено? Кто нотариус?
Она беспомощно пожала плечами.
—Не знаю… Он говорил, что у него есть знакомый. Дешево и быстро.
Алексей отшвырнул бумаги на стол. Ему нужно было проверить все. Систематизировать. Он вспомнил про старую мамину шкатулку, где она хранила самые важные документы: свои паспорта, свидетельства о рождении, о браке, о смерти отца.
— Где шкатулка? — спросил он, направляясь в спальню.
— В шкафу, под бельем… Зачем тебе? — голос матери стал испуганным.
Алексей не ответил. Он нашел плоскую деревянную шкатулку, украшенную выжженным узором. Открыл. Сверху лежали знакомые бумаги в файликах. Он стал аккуратно перебирать их. Свидетельство о своем рождении, о рождении Володи… Свидетельство о смерти отца, Алексея Ивановича, с печатью завода «Прогресс»… И тут его пальцы наткнулись на толстый, новый конверт.
Сердце екнуло. Он вытащил его. В конверте лежало еще одно завещание. Официальный бланк, с водяными знаками. Заверенное. Подпись матери. И подпись какого-то нотариуса с абсолютно нечитаемой печатью. Дата — неделя назад. Тот же текст. Вся квартира — Владимиру.
Все поплыло перед глазами. Значит, она подписала. Солгала. Она смотрела ему в глаза и солгала.
С грохотом захлопнув крышку шкатулки, он вернулся в гостиную. Мать испуганно смотрела на конверт в его руках.
— Объясни это, — его голос звучал плоским, мертвенным тоном. Он швырнул завещание на стол перед ней. — Ты сказала, не подписывала. Оно заверено. Как оно попало в твою шкатулку?
Лидия Петровна побледнела еще больше. Она смотрела то на бумагу, то на лицо сына, и в ее глазах шла борьба. Наконец, ее сопротивление сломалось. Она обмякла, и слова полились тихим, безнадежным потоком.
— Он привел этого нотариуса сюда… на дом. Когда я отказалась подписывать, Володя… он начал кричать. Говорил, что тогда он расскажет всем. Всем соседям, твоей Оле, на работе твоей… Он сказал… — ее голос сорвался на шепот, — он сказал, что расскажет правду про твоего отца.
Алексей нахмурился.
—Какую правду? Папа погиб на заводе. Несчастный случай.
Мать замотала головой, и слезы снова потекли по ее морщинистым щекам.
—Нет… Нет, Лёша. Он не просто погиб. Его… обвинили в хищениях. Складик заводской горел, и недостача обнаружилась. Твоего отца взяли под стражу, как ответственного. А через неделю… в камере… он умер. От сердечного приступа. Но в документах написали, что несчастный случай на производстве. Чтобы нам пенсию дали. И чтобы клейма не было. Это помог уладить его друг… Семеныч. Мы все скрыли. Даже тебе не сказали… чтобы ты не стыдился.
Она всхлипнула, снова закрывая лицо руками.
—А Володя все знает. Он нашел какие-то старые бумаги. Говорит, если не подпишу завещание, он разнесет эту историю по всему району. Скажет, что ты сын вора, что Настя — внучка вора… Что мы все вруны. Я не вынесу этого позора, Лёша. Для тебя же, для Настеньки… Лучше уж пусть квартира достанется ему.
Алексей стоял, ошеломленный. Пол под ним будто качнулся. Весь его мир — память об отце-рабочем, погибшем героем на трудовом посту, его собственная биография, чистая и правильная, — все это оказалось ложью, прикрытой огромной, многолетней ложью матери.
Он подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. За ним был привычный двор, детская площадка, где когда-то играла Настя. Теперь этот привычный мир казался хрупким картонным декорациям, за которыми скрывалась бездонная, темная яма прошлого.
— Мама, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Ты погубишь нас этой квартирой. И себя тоже. Ты думаешь, он остановится? Он высосет из тебя все, а когда ты станешь ему не нужна, выкинет на улицу. Или в дом престарелых. А историю про отца все равно расскажет, просто чтобы поиздеваться.
Он обернулся. Его лицо было серьезным и твердым. Внутри все еще бушевала буря, но теперь у него появилась цель. Не просто отбиться от брата. Защитить мать. Защитить свою семью от тени прошлого.
— Дай мне все документы. И это завещание тоже. Больше ты ничего не подписываешь. Ничего. Слышишь? Если он придет, ты не открываешь дверь и сразу звонишь мне. А сейчас… сейчас я буду разбираться с этим.
Улица встретила Алексея неприветливым осенним ветром. Он шел, почти не замечая дороги, сжимая в руке старый, потертый портфель отца, куда сложил все документы: и новое завещание, и копию договора дарения гаража, и паспорт матери. Слова о прошлом отца звенели в его голове, как навязчивый, тяжкий звон. Он чувствовал себя не просто обманутым, а лишенным фундамента. Все, на чем строилась его память о семье, оказалось мифом, прикрывающим стыд и страх.
Но сейчас нужно было думать не о прошлом, а о настоящем. О том, как остановить Володю. Алексей понимал, что в одиночку, эмоциями и криками, он ничего не добьется. Нужен был трезвый, холодный расчет. Нужен был специалист.
Он вспомнил об Анне Матвеевне, юристе, которая когда-то помогала его жене Ольге оформлять наследство после тети. Женщина была не из приятных в общении — резкая, без сантиментов, но ее хвалили за эффективность и глубокое знание процессуальных тонкостей. Ольга называла ее «ледяная королева с УК РФ вместо сердца». Сейчас это было именно то, что нужно.
Анна Матвеевна принимала в небольшом, но дорогом бизнес-центре недалеко от Садового кольца. Ее кабинет был аскетичен: стеклянный стол, два кожаных кресла для клиентов, стеллаж с аккуратными подшивками законодательства и единственная картина на стене — черно-белая фотография старого здания суда. Сама Анна, женщина лет сорока пяти с идеально гладкой каштановой пучкой и в безупречном сернем костюме, встретила его без улыбки, лишь кивнув на стул.
— Вы говорили по телефону, проблема с наследственным давлением и сомнительными сделками, — констатировала она, не тратя время на светские любезности. — Показывайте документы.
Алексей, чувствуя себя школьником у строгой учительницы, молча выложил на стеклянную поверхность стола папку. Анна надела очки в тонкой металлической оправе и стала изучать бумаги. Она листала их медленно, иногда возвращаясь к предыдущему листу, иногда делая короткие, неразборчивые пометки в блокноте. Ее лицо ничего не выражало.
Минуты тянулись мучительно. Алексей смотрел в окно на серое небо, пытаясь унять дрожь в коленях — адреналин окончательно отступил, оставив после себя пустоту и усталость.
Наконец, Анна отложила последний лист, сняла очки и положила их рядом.
—Итак. Ситуация классическая, к сожалению. Мошенническая схема, нацеленная на пожилого и, что критично, эмоционально уязвимого человека. Разберем по пунктам.
Она указала на договор дарения гаража.
—Дарение уже состоялось. Оспорить его крайне сложно, даже если удастся доказать, что г-н Семенов-младший вводил вашу мать в заблуждение или угрожал. Суд потребует неопровержимых доказательств давления на момент подписания. Свидетелей у вас, я полагаю, нет. Ваша мать, скорее всего, на суде растеряется или, что вероятнее, откажется от своих же показаний, поддавшись на уговоры или страх. Шансы минимальны. Считайте гараж потерянным.
Алексей сжал кулаки под столом, но промолчал. Он и сам это понимал.
Анна перевела палец на заверенное завещание.
—А вот это — наш фронт работ. Обратите внимание на печать и подпись нотариуса. — Она придвинула лист к Алексею. — Частная практика. Нотариус Зайцева Ольга Викторовна. Контора зарегистрирована в Балашихе. Я знаю эту контору. У меня там были… клиенты. Репутация у нее неоднозначная. В профессиональном сообществе ходят слухи о не совсем чистых сделках, особенно с участием пенсионеров. Но прямых доказательств, естественно, нет.
Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на столе.
—Ваша стратегия должна быть двусторонней. Первое и самое важное — состояние самой наследодательницы, то есть вашей матери. Любое завещание может быть оспорено, если на момент его составления гражданин не отдавал отчет своим действиям или не мог руководить ими. Вы упомянули, что она находится в сильном стрессе, плачет, запугана. Это может быть основанием для сомнений в ее дееспособности на тот конкретный момент. Но нам нужна не ваша оценка, а официальная.
Анна сделала паузу, глядя на Алексея прямо и жестко.
—Вам необходимо как можно скорее организовать для Лидии Петровны прохождение судебно-психиатрической экспертизы. В рамках процесса о признании ее ограниченно дееспособной. Основание — возраст, стресс, возможные когнитивные нарушения, на фоне которых ею могли манипулировать. Это долгий и неприятный процесс, но он позволит вам получить над ней официальную опеку. И, что критично, любое завещание, составленное после начала процедуры или даже незадолго до нее, суд будет рассматривать под микроскопом.
Алексей почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Признать мать… не совсем вменяемой? Это звучало ужасно, унизительно.
—Но она… она в здравом уме. Она просто запугана, — пробормотал он.
— Запуганность и есть признак того, что ее воля была подавлена, — холодно парировала Анна. — Юридически — это и есть неспособность в полной мере руководить своими действиями в конкретной ситуации. Мы не говорим о том, что она сумасшедшая. Мы говорим о временной и ситуационной уязвимости, которой воспользовались. Второе. Параллельно с этим нужно подавать заявление в правоохранительные органы. Не в полицию участковую, а в следственный отдел. Заявление о факте мошенничества, вымогательства и принуждения к сделке. Приложите копии документов, ваши показания, попробуйте получить аудиозаписи разговоров, если это возможно. Даже если они не возбудят дело сразу, это создаст официальный след. И, что важно, станет дополнительным аргументом в суде при оспаривании завещания.
Она вздохнула, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на усталую понимание.
—Предупреждаю сразу. Это — война. И война грязная. Ваш брат, судя по всему, играет не по правилам. Как только он почует угрозу в виде юриста или, не дай бог, полиции, давление на вашу мать и, возможно, на вас усилится. Нужно быть готовым ко всему. Спокойны ли вы за жену, за ребенка? На работе все стабильно?
Алексей кивнул, не вполне уверенный. Мысль о том, что угрозы могут перекинуться на Олю и Настю, вызывала у него животный ужас.
—Я… я поговорю с ними. Предупрежу.
— Хорошо, — Анна снова надела очки, взяв в руки блокнот. — Мои дальнейшие действия: я направлю официальный запрос нотариусу Зайцевой с требованием предоставить все материалы по удостоверению данного завещания, включая видеофиксацию, если таковая проводилась. По опыту скажу, в таких конторах ее обычно «забывают» сделать. Это будет первая брешь. Также я подготовлю для вас проект заявления в суд о признании Лидии Петровны ограниченно дееспособной и ходатайство о назначении экспертизы. Вам нужно будет уговорить ее подписать его. Без ее формального согласия начинать процесс будет в разы сложнее.
Она выписала квитанцию на предоплату своих услуг. Цифра была ощутимой, но Алексей, не глядя, сунул бумажку в карман. Сейчас это было неважно.
— И последнее, — сказала Анна, когда он уже встал. Ее голос прозвучал чуть тише, но от этого не менее весомо. — Будьте осторожны. Люди, которые пользуются услугами таких нотариусов, как Зайцева, обычно имеют связи. Не обязательно в криминале, но в околосудебной среде — точно. Ваш брат может оказаться не один. Если возникнут проблемы — любые угрозы, странные звонки, — сразу сообщайте мне. У меня есть… контакты в нужных структурах.
Алексей поблагодарил и вышел. На улице уже смеркалось. Он стоял у подъезда бизнес-центра, глотая холодный воздух. В голове выстраивался план: поговорить с матерью об экспертизе, подготовить Олю, собрать доказательства.
Он достал телефон, чтобы позвонить матери и предупредить, что заедет. В этот момент на экране всплыло сообщение от неизвестного номера. Просто текст: «Леха, слышал, к юристу побежал? Умный какой. Передавай привет Анне Матвеевне. Скажи, ее муж Игорь до сих пор проигрывает в покер моим друзьям баснословные суммы. Пусть думает, стоит ли ей так активно влезать в чужие семейные дела. Брат.»
Алексей медленно опустил руку с телефоном. Холод, на этот раз внутренний, сковал все его тело. Они были на шаг впереди. Они знали все. Игра только начиналась, но противник уже контролировал все клетки на доске.
Квартира Алексея и Ольги, обычно наполненная уютным хаосом детских игрушек, запахом домашней выпечки и мирным гулом телевизора, в этот вечер напоминала штаб перед решающим сражением. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным тревогой.
В гостиной, на краешке дивана, сидела Лидия Петровна. Она словно пыталась занимать как можно меньше места, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Ее взгляд был устремлен в окно на темнеющее небо, но, казалось, она ничего не видела. Рядом с ней, напротив, заняв почти все пространство кресла, восседала тетя Галя, сестра матери. Высокая, грузная женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и властным взглядом. Она уже успела высказать все, что думает о сложившейся ситуации, и теперь сердито сопела, скрестив руки на груди.
Ольга, жена Алексея, молча расставляла на столе тарелки с нарезанным сыром и колбасой. Ее лицо было бледным, под глазами легли темные тени. С тех пор как Алексей, вернувшись от юриста, рассказал ей все — и про Володю, и про завещание, и про историю об отце, и даже, сжав зубы, про ту самую фотографию, — между ними висела тяжелая, невысказанная пауза. Но сейчас было не до выяснения отношений. Речь шла о безопасности.
Алексей закончил свой рассказ, опустив, однако, деталь про угрозу в адрес мужа Анны Матвеевны. Он просто сказал, что Володя каким-то образом узнал о визите к юристу и прислал угрожающее сообщение.
—И что теперь? — спросила Ольга тихо, садясь рядом с матерью и беря ее руку. — Экспертиза, суд… Мама, вы готовы на это?
Лидия Петровна вздрогнула, будто очнувшись.
—Я не знаю… Не знаю, деточка. Это же как… как признать себя дурочкой, ненормальной. Что люди скажут?
— А что люди скажут, когда Володька вышвырнет тебя из твоей же квартиры в дом престарелых? — резко вклинилась тетя Галя. Ее голос, хриплый от многолетнего курения, резал воздух. — Люди пальцами постучат у виска и скажут: «Дура, сама виновата, сыночка любимого доигралась». И будут правы! Лида, я тебе еще в девяносто пятом говорила, когда он у меня из сумки деньги стащил, что из него вырастет! Ты тогда оправдывала: «Мальчишка, перебесится!» Перебесился, вижу. До уголовщины дорос.
— Галя, не надо… — слабо попыталась возразить сестре Лидия Петровна.
— Надо! Пора уже глаза открыть! Он не сын, он пиявка! И та баба, что с ним, — такая же аферистка. Видала я таких. На горе чужие семьи пасутся. — Тетя Галя повернулась к Алексею. — И что твоя юристка предлагает? Судиться? Долго это. А пока суд да дело, он мать в гроб вгонит. Забери ее к себе, вот и все. Пусть тут поживет.
— Я предлагала, — отозвалась Ольга. — Бабушка, переезжайте к нам. Настя будет рада.
Алексей покачал головой.
—Это не решение. Он найдет ее и здесь. И начнет давить уже на нашей территории. Кроме того, если мама съедет, он может попытаться вселиться в квартиру сам, заявив, что ухаживает за имуществом. Или начнет выносить и продавать вещи. Нет, ее нельзя оставлять там одну, но и просто перевезти — полумера. Нужно действовать по плану Анны Матвеевны: экспертиза и заявление в полицию. Чтобы был официальный документ о давлении. Это защитит ее в дальнейшем.
— В полицию? — Лидия Петровна испуганно округлила глаза. — Нет, Лёша, только не это! Это же… Володю могут посадить! Я не переживу, если из-за меня…
— Мама, он сам себя сажает! — не выдержал Алексей. — Он шантажирует тебя, угрожает! Он уже фактически украл гараж! Он хочет оставить без крыши над головой тебя, меня и свою племянницу! О какой жалости ты говоришь?
В голосе Алексея прозвучала такая боль и горечь, что мать снова сжалась, замолчав. В комнате повисло тягостное молчание, которое нарушил резкий, требовательный звонок в дверь.
Все вздрогнули, переглянувшись. Ольга встала.
—Кто это в такой час? — она подошла к видеодомофону и посмотрела на экран. Ее лицо исказилось от отвращения и страха. — Алексей… Это… Они.
На экране, искаженные «рыбьим глазом» объектива, стояли двое: Володя, нахально улыбающийся в камеру, и Алина, поправляющая прядь волос.
— Не открывай, — резко сказал Алексей, поднимаясь.
— А куда они денутся? — проворчала тетя Галя. — Будут звонить, в дверь ломиться, соседей беспокоить. Впусти. Послушаем, какие сладкие речи опять будут петь.
Ольга, бросив на Алексея вопросительный взгляд, после его короткого кивка нажала кнопку открытия подъездной двери. Через минуту в квартире раздался уже знакомый Алексею стук — наглый, нетерпеливый. Ольга открыла.
Володя вошел первым, как хозяин. В руках у него была коробка дорогих конфет и бутылка коньяка. Алина — следом, в новом, еще более вызывающем пальто.
—Всем добрый вечер! — возвестил Володя, оглядывая собравшихся. Его взгляд скользнул по бледному лицу матери, остановился на тете Гале, которую он явно не ждал, и наконец уперся в Алексея. — Семейный совет, да? Без нас? Нехорошо, братец. Мы ведь тоже семья.
— Вы — не семья, вы — несчастье, — отрезала тетя Галя, не двигаясь с кресла. — И обувь сними, бандит. Не в хлев пришел.
Володя лишь усмехнулся, но туфли снял. Алина, натянуто улыбаясь, последовала его примеру.
—Тетя Галя, всегда в форме, — процедил он. — Рад видеть. Мы, собственно, мириться пришли. Слышали, тут какие-то разногласия возникли. Хотим все уладить по-хорошему.
— По-хорошему? — Алексей не сдвинулся с места, преграждая им путь в гостиную. — Это как? Отдашь гараж? Разорвешь завещание? Уберешься отсюда и исчезнешь, как пять лет назад?
— Ой, какой ты злой, Леха, — вступила Алина, делая шаг вперед. Ее парфюм тяжелой волной накатил на всех. — Мы же не враги. Володя переживает за маму. И за тебя тоже. Не надо доводить дело до судов, до каких-то экспертиз. Это же позор на всю семью. Давайте решим все внутри семьи.
— Внутри семьи уже решили, — сказала Ольга неожиданно твердо. Она встала рядом с мужем. — Лидия Петровна переезжает к нам. А вы оставите ее в покое. И забудете дорогу в ту квартиру.
Володя перестал улыбаться. Его лицо огрубело.
—Кто это решил? Мама, ты что, правда хочешь к ним? В тесную трешку, на чужую территорию? Я же предлагал лучшее! Переехать к тебе, чтобы ухаживать. Алина поможет. Мы обустроим все.
— Чтобы обустроили мне гроб в углу? — вдруг тихо, но четко сказала Лидия Петровна. Все обернулись к ней. Она подняла голову и смотрела на младшего сына. В ее глазах стояли слезы, но теперь в них было не только испуг, но и горькое прозрение. — Я все поняла, Вовочка. Ты не за мной пришел. Ты за квартирой пришел.
Наступила секундная пауза. Володя смотрел на мать, и в его взгляде мелькнуло что-то опасное, почти животное. Он сдержался.
—Мам, да что ты такое говоришь… Это Алексей тебе мозги промыл.
— Не трогай брата, — отчеканил Алексей. — Убирайся. И возьми свою… подругу. Разговор окончен.
Алина засмеялась. Ее смех был резким, фальшивым.
—Ой, какая идиллия! Все за одного. А на самом деле вы просто хотите отрезать Володю от его законной доли. Потому что считаете его неудачником. А он просто человек, который не боится рисковать! И он имеет право на часть наследства!
— Наследство откроется после смерти моей матери, — холодно парировал Алексей. — А ты уж очень торопишься его получить. Или твои кредиторы торопятся?
Лицо Володи исказила злоба.
—Хватит! — рявкнул он. — Я устал от этой лицемерной возни! Мама, ты подпишешь согласие на мою регистрацию в твоей квартире, и мы все забудем. Или…
— Или что? — вскипела тетя Галя, поднимаясь с кресла. — Убьешь? Прибьешь? Да я тебя, шантрапа, сама на помойку вынесу, как щенка! Пошёл вон из этого дома!
Алина, видя, что «мирный» вариант провалился, резко повернулась к Ольге. Ее глаза сверкали злым торжеством.
—А вы, Ольга, такая вся правильная, семейная… А уверены ли вы в своем муже? Он такой хороший сын и отец, да? Никаких тайн от вас? Например, о том, как он в октябре в «Барселону» ходил ужинать? Не один?
Ольга побледнела еще больше, но не опустила глаз.
—Мои отношения с мужем — не ваше дело.
— А стало моим делом, когда он полез в мое! — крикнул Володя, теряя последнее самообладание. — Так что, брат, выбирай! Или ты отстанешь со своими юристами, или вся твоя идеальная жизнь полетит в тартарары! Жена узнает все-все! На работе твоей могу намекнуть, что ты нечист на руку! У меня связи есть!
И тут случилось неожиданное. Лидия Петровна поднялась с дивана. Она была бледна как полотно, вся дрожала, но ее голос, сорвавшийся на визг, прозвучал на всю квартиру:
—Хватит! Все! Молчите! Все молчите!
Она смотрела то на одного сына, то на другого, и ее лицо искажалось не от страха, а от какой-то запредельной, копившейся годами боли.
—Все… как при вашем отце… — заговорила она, и ее слова полились странным, ровным потоком, словно она бредила. — Опять крик… опьют… опять делят, кто что заберет… Опять грязь, опять скандал… Я так устала… Я так устала от всего этого…
Она странно, неестественно засмеялась, и этот смех, смешанный со слезами, был страшнее крика.
—Устала! Понимаете? Просто устала!
И прежде чем кто-либо успел среагировать, ее глаза закатились, колени подкосились, и она беззвучно осела на пол, как подкошенный колос.
Последующие часы слились для Алексея в один сплошной кошмар, перемежающийся резкими вспышками ясности. Крик Ольги, суматоха, тетя Галя, бледная как смерть, тыкающая пальцем в немого от изумления Володю: «Довел! Убийца!». Сам он, забыв обо всем, наклоняющийся над бесчувственным телом матери, пытающийся нащупать пульс на ее тонкой, холодной запястьье. Глухой, отрешенный голос Алины: «Володя, нам надо идти». И хлопок двери — брат с сообщницей исчезли, как призраки, оставив после себя только запах дешевого парфюма и чувство осквернения.
Скорая приехала быстро. Санитары, привычно-равнодушные, уложили Лидию Петровну на носилки. Алексей поехал с ней. Ольга осталась с тетей Галией и Настей, которую разбудила суматоха. В машине, под вой сирены, он смотрел на мамино лицо, такое беззащитное и старое, и чувствовал, как в горле встает ком от бессильной ярости и вины. Он довел ее до этого. Их общая, десятилетиями копившаяся семейная грязь, их скандалы, их неспособность защитить самого слабого — все это обрушилось на нее одной тихой, хрупкой женщине.
В приемном отделении царил привычный полумрак и суета. Дежурный врач, молодой мужчина с усталыми глазами за очками, быстро осмотрел Лидию Петровну, которая уже пришла в себя, но была страшно слаба и дезориентирована. Ее забрали на обследование: ЭКГ, КТ, анализы.
Алексей метался по узкому коридору, уставившись в грязный линолеум. Он пытался дозвониться Анне Матвеевне, но телефон юристки был отключен. Он отправил ей подробное сообщение, а затем позвонил Ольге, чтобы успокоить.
— Как она? — сразу спросила жена. В ее голосе не было прежней теплоты, только тревога и усталость.
— Обследуют. В сознании. Очень слабая. Как Настя?
— Спит. Тетя Галя ушла, сказала, завтра придет с утра. Алексей… — она замолчала, и в паузе повисло все невысказанное. — Мы потом поговорим. Сейчас это неважно.
Он понял. «Потом» означало после кризиса. После решения вопроса с матерью. Их личные проблемы, их трещина, откроется позже. Это давало ему передышку, но от этого не становилось легче.
Через два часа, которые показались вечностью, его вызвали к врачу. Тот же молодой невролог сидел в ординаторской за компьютером, изучая снимки.
—Ваша мать, Семенова Лидия Петровна, — начал он, не отрываясь от монитора. — Состояние тяжелое, но стабильное. Мы исключили обширный инсульт. Однако…
Он повернулся к Алексею.
—На КТ мы видим множественные хронические изменения сосудов головного мозга. Это дисциркуляторная энцефалопатия. В просторечии — возрастное изменение мозгового кровообращения. Степень выраженная. На этом фоне сильнейший психоэмоциональный стресс спровоцировал транзиторную ишемическую атаку. Микроинсульт, говоря понятнее.
Алексей кивнул, с трудом переваривая термины.
—Что это значит? Для нее? Для… для ее состояния?
— Для нее это значит, что ей категорически противопоказаны любые волнения, давление, скандалы. Следующий эпизод может быть уже не транзиторным, а полноценным инсультом с самыми тяжелыми последствиями. Ей нужен полный покой, медикаментозная поддержка, наблюдение. — Врач снял очки и протер переносицу. — А для ее состояния… — он посмотрел на Алексея прямым, немножко жестким взглядом. — Вы являетесь ее официальным представителем?
— Я ее сын. У меня есть доверенность на ведение некоторых дел.
— Этого может быть недостаточно для серьезных решений. Видите ли, при такой картине на КТ и в свете сегодняшнего события, у нас есть основания полагать о наличии у пациентки снижения когнитивных функций. То есть, проще говоря, могут страдать память, способность концентрироваться, критически оценивать ситуацию, принимать сложные, взвешенные решения. Особенно под давлением извне.
Слова врача падали, как тяжелые, точные удары. Алексей слушал, и в его голове голос Анны Матвеевны звучал в унисон со словами невролога: «…основанием для сомнений в ее дееспособности…»
— Это… это можно как-то официально зафиксировать? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Конечно. Для этого проводится судебно-психиатрическая экспертиза, обычно по запросу суда. Но как лечащий врач, я могу дать вам подробное медицинское заключение с диагнозом и рекомендациями. В нем будет прямо указано на наличие сосудистого заболевания головного мозга, на высокий риск прогрессирования и на необходимость оградить пациентку от любых стрессовых ситуаций, которые могут негативно влиять на ее психическое состояние и способность принимать решения. Для юристов это весомый документ.
Он протянул Алексею листок с предварительным эпикризом. Там черным по белому было написано: «ДЭП на фоне атеросклероза. Перенесла ТИА от … числа. Рекомендовано: динамическое наблюдение невролога, постоянная медикаментозная терапия, создание охранительного психоэмоционального режима. В связи с выявленной патологией рекомендована оценка психоневрологического статуса для определения степени влияния заболевания на когнитивные функции и критичность».
Алексей взял бумагу. Листок казался невероятно тяжелым. Это был не просто диагноз. Это было оружие. Холодное, медицинское, неопровержимое. Оружие против брата.
— Сколько ей нужно будет здесь пролежать?
— Минимум неделю, стабилизируем состояние. Потом — строгий домашний режим. И, повторюсь, ни малейших волнений. Абсолютно.
Выйдя из ординаторской, Алексей первым делом сфотографировал заключение и отправил Анне Матвеевне с коротким текстом: «Мать в больнице. Диагноз: ДЭП, ТИА. Заключение прилагаю. Что дальше?»
Ответ пришел почти мгновенно: «Идеально. Это меняет дело. Готовлю срочное ходатайство в суд об ограничении дееспособности. Экспертизу теперь проведут быстрее, по месту нахождения пациента. Не давайте брату доступа к ней. Ни под каким предлогом.»
Алексей зашел в палату. Мать лежала с капельницей, глаза были закрыты, дыхание ровное. Он сел рядом, взял ее руку. Она открыла глаза, посмотрела на него мутным, непонимающим взглядом.
—Лёшенька? Где я?
—В больнице, мама. Все будет хорошо. Спи.
Она кивнула и снова закрыла глаза. В этот момент в кармане Алексея завибрировал телефон. Он вышел в коридор. Неизвестный номер. Предчувствие чего-то плохого сжало ему горло.
—Алло?
— Алексей Алексеевич? — голос в трубке был официально-вежливым. — Говорит Петрова, менеджер отделения «Восток» банка «Кредит-Сити». Вы являетесь владельцем совместного с супругой счета №...?
— Да, я. В чем дело?
— На ваш счет наложен арест в рамках исполнительного производства. Основание — решение Арбитражного суда Московской области по делу №... о взыскании задолженности по договору займа с ООО «Вектор» в пользу физического лица И.Р. Семакова. Сумма долга с учетом процентов и штрафов — восемьсот сорок семь тысяч рублей. Так как вы, согласно имеющимся у нас данным, выступали поручителем по данному договору, взыскание обращено на ваше имущество и средства. Счет заблокирован в полном объеме.
Мир вокруг Алексея сузился до голоса в трубке. ООО «Вектор». Это была та самая фирма-однодневка, с которой он имел неосторожность связаться пять лет назад, пытаясь вложиться в якобы перспективный проект. Проект лопнул, фирма исчезла. Он думал, все забыто. Он даже не помнил, что подписывал какие-то бумаги о поручительстве. Это было в ту же темную полосу, когда пропал Володя.
— Но… но этот долг! Он же просроченный! И фирмы той нет! — попытался возразить он, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Решение суда вступило в законную силу, — безэмоционально продолжила менеджер. — Арест наложен на основании исполнительного листа. Для получения подробной информации и обжалования вам необходимо обратиться к судебным приставам-исполнителям. Всего доброго.
Связь прервалась. Алексей прислонился лбом к холодной кафельной стене. Восемьсот тысяч. Все их общие с Ольгой накопления на отпуск, на непредвиденные расходы, на ремонт в детской. Все, что должно было пойти на оплату услуг Анны Матвеевны, на лекарства для матери. Все.
Он открыл мобильный банк. На экране, рядом с номером их совместного счета, горел красный замок. Баланс: 0.00 руб.
В кармане снова завибрировал телефон. На этот раз СМС. От Володи.
«Леха, слышал, мамуля в больничке? Печально. Береги ее. И себя береги. Деньги на жизнь еще нужны? Могу дать в долг. Под небольшие проценты. И под отказ от претензий. Подумай. Брат.»
Алексей медленно опустил телефон. Он стоял в больничном коридоре, залитом мерцающим светом люминесцентных ламп, и чувствовал, как тиски сжимаются вокруг него со всех сторон. С одной стороны — беспомощная больная мать и мощное, но дорогое юридическое оружие. С другой — финансовый крах, мастерски подстроенный братом. И везде — его собственные старые ошибки, которые теперь оборачивались против него и тех, кого он любил. Война только начиналась, но он уже был ранен и отрезан от тылов.
Опустошение, наступившее после разговора с банком, было абсолютным. Алексей стоял в больничном коридоре, и ему казалось, что все пути отрезаны. Деньги, которые были не просто накоплениями, а буфером безопасности для его семьи, исчезли в одночасье. Юрист Анна Матвеевна требовала предоплаты за срочную работу. Лекарства матери, которые теперь нужно было покупать постоянно, стоили дорого. А самое главное — внутри него росло мерзкое чувство бессилия. Володя бил точно в самые уязвимые места, используя его же прошлые ошибки, как рычаги.
Он вернулся в палату. Мать спала. Ее дыхание было поверхностным, но ровным. Он посмотрел на ее лицо, изможденное болезнью и горем, и понял, что сдаться — значит предать ее. Значит отдать на растерзание. Он не мог этого допустить. Нужно было искать выход, любое слабое место в броне брата.
Он вышел из больницы в серый, промозглый день. Поехать домой, где его ждали вопросы Ольги и необходимость объяснять, куда пропали все их деньги, он не мог. Ему нужно было побыть одному, подумать. И он поехал туда, где, казалось, еще сохранились следы другого прошлого — в мамину квартиру.
Квартира была пуста и неприветлива. В воздухе все еще витал запах чужих сигарет и духов Алины. Алексей прошел в гостиную. Стол был пуст, бумаги он забрал еще тогда. Но ему нужно было не это. Ему нужно было копнуть глубже, найти то, чего не знал даже Володя. Что-то, связанное с отцом. Если брат использовал историю отца как дубину, значит, в этой истории могло быть что-то, что можно было повернуть против него самого.
Он зашел в спальню матери, к старому шкафу, где на верхней полке лежали заветные картонные коробки с альбомами и семейным архивом. Он снял их, осевшую пыль, и уселся на ковер посреди комнаты.
Перебирая пожелтевшие фотографии, он видел историю семьи, какой она должна была быть: молодые родители, он маленький на руках у отца, Володя-первоклассник с бантом. Его отец, Алексей Иванович, — крепкий, улыбчивый мужчина с ясным взглядом. Рабочий, мастер на все руки. Герой семейного мифа, который теперь рухнул.
Алексей искал не миф. Он искал деталь. Любую зацепку. И вот, в самом конце самого старого альбома, он нашел не вклеенную фотографию, а вложенную. Снимок был сделан, судя по одежде и машинам на заднем плане, в конце семидесятых. На нем были двое мужчин в рабочей спецовке, стоящие у входа в цех. Один — его отец, молодой, с открытой улыбкой. Второй — тоже молодой, худощавый, с умными, чуть насмешливыми глазами. Они обнялись за плечи, и было видно, что они не просто коллеги, а друзья.
На обороте фиолетовыми чернилами было выведено: «С Лёхой Семеновым после смены. 1978 г. На память от Семена». И подпись: «Семен “Философ”».
Семен. То самое имя, которое срывалось с губ матери, когда она говорила о том, кто помог скрыть правду. «Семеныч».
Сердце Алексея забилось чаще. Он вытащил фотографию и позвонил тете Гале. Та, судя по голосу, была еще под впечатлением от вчерашнего.
—Галя Петровна, это Алексей. Вы помните, у отца был друг Семен? Тот самый, который… помог тогда?
На том конце провода повисла тяжелая пауза.
—Семен… — проговорила тетя Галя наконец. — Да, помню. Семен Игнатьевич. Друг отца еще с армии, кажется. Умный был, хитрый. После истории с заводом они, вроде как, поссорились. А потом Семен устроился куда-то в органы, в КГБ, что ли. Говорили, большая шишка стал. Мы его с тех пор и не видели. Зачем тебе?
— У меня его фотография. Мама говорила, он помогал. Я думаю, мне нужно с ним поговорить.
— Ох, Лёш… — в голосе тети Гали послышалась тревога. — Тронешь старые раны. Да и найдешь ли ты его? Прошли годы.
— У вас нет никаких контактов? Старых адресов? Фамилию его помните?
— Фамилию… Кажется, Волков. Семен Игнатьевич Волков. Адрес не помню. Они жили где-то в Чертаново, но это было сто лет назад. Попробуй через одноклассников отца поискать, может, кто-то знает.
Поиск через одноклассников занял бы недели. У Алексея не было недель. Он действовал почти на инстинкте. Он сфотографировал снимок с двух сторон и залил его во все возможные социальные сети с подписью: «Ищу родственников или знакомых Семена Игнатьевича Волкова, друга моего отца, Алексея Семенова. Очень важно. Фото 1978 года». Указал свои контакты.
Откликов было немного, в основном от таких же, как он, детей тех времен, которые ничего не знали. Но спустя три часа, когда он уже почти потерял надежду, ему пришло личное сообщение. От человека с настоящим именем и фамилией и несколькими общими друзьями из списка его же коллег.
«Алексей, здравствуйте. Это касается Семена Игнатьевича Волкова, с фото? Мой отец служил с ним. Он жив. Живет в Подмосковье. Контакты дать не могу без его согласия, но я могу ему позвонить и передать, что вы ищете встречи. Скажите, какую фамилию назвать?»
Алексей почти не дышал, набирая ответ: «Скажите, что его ищет сын Алексея Семенова. Это очень важно. Касается Лидии и Володи».
Час ожидания был мучителен. Наконец, на его телефон поступил звонок с незнакомого номера. Голос в трубке был низким, спокойным, без возраста — таким голосом могли говорить и в пятьдесят, и в семьдесят.
—Алексей? С вами говорит Семен Игнатьевич. Вы хотели поговорить.
— Да, здравствуйте… Семен Игнатьевич. Благодарю, что откликнулись. Мне… мне очень нужна ваша помощь. Касается моей матери, Лидии Петровны, и моего брата Владимира.
— Я догадываюсь, — послышалось в трубке. Голос стал чуть жестче. — Со мной уже связывались. Некий Владимир Алексеевич. Предлагал «забыть» некоторые факты биографии за определенную мзду. Я ему, мягко говоря, отказал. Он не показался мне порядочным человеком. В отличие от вашего отца. Что случилось с Лидой?
Алексей, сбиваясь и путаясь, изложил суть: давление Володи, историю с отцом как инструмент шантажа, больницу, арест счета.
—Он использует память об отце, чтобы сломать мать, — закончил он, и голос его дрогнул. — И у него это получается.
Семен Игнатьевич молчал несколько секунд.
—Место и время встречи назовите. Только не у вас и не у меня. Нейтральная территория.
Они встретились на следующий день в тихой панорамной кофейне в центре Москвы. Семен Игнатьевич Волков оказался стройным, подтянутым мужчиной лет семидесяти, с короткой седой щетиной и пронзительными серыми глазами, которые ничего не упускали. Он был одет в дорогой, но неброский спортивный костюм. Его рукопожатие было сухим и сильным.
Он выслушал Алексея более внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы. Потом достал из внутреннего кармана куртки старый, потрепанный диктофон.
—Когда ко мне обратился ваш брат, я был настороже. Разговоры такого рода я предпочитаю фиксировать. На всякий случай. Послушайте.
Он нажал кнопку. Из динамика послышался хриплый, напыщенный голос Володи.
—…понимаете, Семен Игнатьевич, есть неудобные факты. Про моего папу. Я, как сын, конечно, хотел бы, чтобы все осталось как есть. Но жизнь дорожает, долги… Может, вы как старый друг семьи смогли бы помочь? Небольой суммой? Чтобы память осталась чистой.
Голос Семена в записи звучал ледяно:
—Вы пытаетесь шантажировать меня, молодой человек?
—О, что вы! Я просто напоминаю о взаимовыгодной помощи между старыми товарищами.
—Мой товарищ был Алексей Семенов. Честный человек, который погиб из-за халатности руководства, а не из-за хищений. Эта версия была придумана, чтобы закрыть глаза на нарушения техники безопасности и чтобы завод не платил вашей семье компенсацию. Я помог тогда Лидии, потому что дал слово другу беречь семью. И я не позволю его сыну, пусть и такому, как вы, позорить его имя. Разговор окончен.
Запись оборвалась. Алексей смотрел на диктофон, не веря своему слуху.
—Значит… отец не воровал? Его оклеветали?
—Его подставили, — четко сказал Семен Игнатьевич. — Он был человеком принципа и не хотел молчать о нарушениях. Его убрали. А историю с хищениями состряпали, чтобы оправдать его смерть под стражей. Я, используя свои возможности, добился, чтобы в официальных бумагах написали «несчастный случай на производстве». Чтобы у вас была пенсия по потере кормильца. И чтобы клейма не было. Для Лидии это было спасением. Но и моей карьере это тогда стоило немалого. Я сдержал слово.
Он положил диктофон на стол.
—Эта запись — доказательство вымогательства со стороны вашего брата. И официальное свидетельство человека, причастного к событиям, о реальных обстоятельствах смерти вашего отца. Я готов дать письменные показания для суда. И предоставить эту запись. Ваш отец был честным человеком, Алексей. И вам не за что стыдиться.
У Алексея перехватило дыхание. Камень, который годами лежал у него на сердце, даже когда он о нем не подозревал, растворился. Отец не был вором. Он был жертвой. Это знание давало невероятную силу.
— Семен Игнатьевич… я не знаю, как вас благодарить. Вы спасли не только прошлое, вы спасаете наше настоящее.
—Я спасаю память о друге, — поправил старый чекист. — А ваш брат… он перешел черту. Шантажировать старую женщину и пользоваться памятью о погибшем отце — это низко. Очень низко. С такими, как он, нужно разговаривать на языке силы. У вас теперь есть этот язык. Используйте.
Он передал Алексею небольшую флешку.
—Здесь оцифрованная запись и мой контакт. Я напишу и подпишу все, что потребуется вашему адвокату. А теперь, извините, у меня другие дела.
Он встал, кивнул и вышел из кофейни быстрой, легкой походкой. Алексей остался сидеть, сжимая в руке маленькую флешку. Она весила почти ничего, но была тяжелее любого оружия. В ней была правда. И возможность наконец дать отпор.
Он уже представлял, как завтра передаст все Анне Матвеевне. Как они составят встречный иск, как привлекут Володю к ответственности за вымогательство. В голове строились планы, но их нарушила вибрация телефона. СМС. От Володи.
«Леха, что-то ты притих. Мамку из больницы забирать собрался? Советую не торопиться. И навещать ее пореже. В больницах, знаешь ли, случаются несчастные случаи. Лекарства могут перепутать. Ты же не хочешь для мамы худшего? Давай, брат, будь благоразумным. Отзвонись.»
Тепло и надежда, появившиеся было внутри, мгновенно сменились ледяным ужасом. Володя, понимая, что теряет рычаги давления, опускался на новое дно. Угроза стала прямой, физической и касалась самого дорогого, что у Алексея сейчас было — жизни его матери.
Угроза, прозвучавшая в сообщении, была настолько чудовищной и откровенной, что на секунду у Алексея перехватило дыхание. Он сидел в пустой кофейне, сжимая телефон до хруста в пальцах, и смотрел на слова «несчастные случаи» и «лекарства могут перепутать». Перед глазами встало бледное, беззащитное лицо матери под капельницей. Володя был способен на все. В этой фразе не было брата. В ней был озверевший, загнанный в угол хищник, для которого не существовало больше никаких границ.
Но теперь у Алексея тоже не было границ. И у него было оружие.
Он не стал набирать номер брата. Он отправил короткое СМС: «Встреча. Завтра, 12:00, мамина квартира. Только вдвоем. Без твоей подруги. Придешь с ней или не придешь — все материалы уйдут в СК и в прокуратуру. Выбор за тобой.»
Ответ пришел через минуту: «Ладно. Будем вдвоем.»
Ночь была самой длинной в его жизни. Алексей не пошел домой. Он остался в маминой квартире, в полной темноте, сидя в том самом кресле в гостиной, где неделю назад разваливался Володя. Он продумывал каждый шаг, каждую фразу. Анна Матвеевна, которой он немедленно переслал новую угрозу и сообщил о готовящейся встрече, прислала четкие инструкции: «Не угрожайте первым. Дайте ему высказаться. Фиксируйте все на диктофон. Предъявите доказательства только в ответ на его угрозы. Предлагайте четкую сделку: он отказывается от всех претензий, вы не идете с материалами в полицию. Формулируйте точно: «отказывается от претензий на квартиру и от любых форм давления на мать». Берите расписку. Я вышлю образец.»
Образец расписки пришел на почту. Алексей распечатал его на мамином старом принтере. Два экземпляра.
Утром он заехал в больницу. Мать была заметно бледнее, говорила тихо и медленно, но узнавала его. Врач сказал, что кризис миновал, но она крайне слаба и эмоционально истощена.
—Лёша… не было звонков? — первым делом спросила она, и в ее глазах мелькнул знакомый страх.
—Все хорошо, мама. Я все решаю. Ты просто поправляйся. Скстя заедет к тебе после школы, — он солгал, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он не мог рисковать и вести дочь туда, где ее бабушке могли угрожать.
Он вышел из палаты и договорился с дежурной медсестрой, чтобы к матери не пускали никого, кроме него и Ольги, предъявив паспорт. Медсестра, увидев его серьезное лицо, кивнула без лишних вопросов.
Ровно в двенадцать он был в маминой квартире. Стол был пуст. На нем лежали только два листа расписки, ручка и его телефон с включенным диктофоном в кармане куртки.
Володя пришел с минуты на минуту. Один. Он вошел без стука, просто провернув ключ в замке — видимо, успел сделать дубликат. Он выглядел еще более обтрепанным и нервным, чем прежде. Глаза были красными, движения резкими.
—Ну, братец? Какие такие материалы? Испугал меня, — он попытался улыбнуться, но получился оскал.
— Садись, Володя, — спокойно сказал Алексей. Он не встал.
Володя сел на стул напротив, положив ногу на ногу. Но эта поза не выглядела расслабленной. Он был напряжен, как струна.
—Говори. Что ты там накопал?
— Сначала ты, — парировал Алексей. — Ты прислал матери сообщение с угрозой ее жизни. Точнее, с намеком на возможное причинение вреда в больнице. Зачем?
— Какие угрозы? Не понимаю, о чем ты. Просто выразил обеспокоенность условиями в наших больницах. Все знают, что там бардак.
— Не надо юлить, Володя. Я не полиция. Пока что. Я спрашиваю как брат. Зачем тебе это? Квартира? Деньги? Ты готов на все, да? Вплоть до того, чтобы… убрать мать с дороги?
Глаза Володи сузились.
—Ты что, совсем охренел? Я бы никогда… — он запнулся, видя, что Алексей не верит ни единому его слову. — Ладно. Я в долгах как в шелках. Очень больших. Мне нужны были деньги. Быстро. Квартира — самый простой способ. Мать старая, все равно скоро… — он не договорил, но смысл был ясен.
— «Все равно скоро»? — Алексей повторил с ледяным спокойствием. — И чтобы не ждать, ты решил прижать ее шантажом. Историей про отца.
— А что такого? Правда же! Отец был вор! Сидел бы! — Володя повысил голос.
— Нет, Володя. Неправда. — Алексей медленно достал телефон, нашел файл с записью и включил ее на полную громкость. В тихой квартире зазвучал голос Семена Игнатьевича, четкий и беспощадный: «…ваш отец был честным человеком… его подставили…»
А потом — собственный голос Володи, жалкий и вымогательский: «…может, вы как старый друг семьи смогли бы помочь? Небольшой суммой?..»
Володя слушал, и его лицо менялось на глазах: от наглого недоумения до бледной, животной злобы. Когда запись закончилась, он вскочил, с грохотом опрокинув стул.
—Откуда?! Этот старый хрыч! Он же обещал…
—Он ничего тебе не обещал. Он только дал понять, что ты — ничтожество, пытающееся торговать памятью, — холодно сказал Алексей, оставаясь сидеть. — У меня есть не только запись. У меня есть письменные показания Семена Игнатьевича Волкова, полковника в отставке, с подробным изложением реальной истории смерти нашего отца. И о твоей попытке вымогательства у него. И о твоих угрозах матери. И история с арестом моего счета — тоже, я уверен, всплывет, если копнуть.
Он положил на стол перед собой два листа расписки.
—Вот твой выбор. Ты подписываешь это. Отказываешься от любых претензий на квартиру матери. От любого взаимодействия с ней, кроме как с моего письменного разрешения. Гараж — твой, прощаем, считай, откупился. После этого я не иду с этими материалами ни в полицию, ни в прокуратуру. И мы с тобой больше не братья. Мы — чужие люди.
Володя стоял, тяжело дыша. Он смотрел то на бумагу, то на Алексея. В его глазах бушевала буря: ненависть, страх, расчет.
—И что… что мне делать с долгами? Меня убьют!
—Это твои проблемы. Ты взрослый человек. Ты их наделал. — В голосе Алексея не было ни капли сострадания. — Ты мог пойти другим путем. Ты мог прийти ко мне, к матери, просто за помощью. Но ты выбрал шантаж и угрозы. Теперь пожинай.
— А если я не подпишу? — прошипел Володя.
—Тогда сегодня же эти материалы, включая запись твоих вчерашних угроз матери, будут переданы следователю. Статья за вымогательство, за угрозу убийством. И, Володя, Семен Игнатьевич — человек со связями. Его показаниям поверят. Твоим кредиторам, я думаю, будет интересно узнать, что их должник скоро может сесть. Думаю, они предпочтут получить тебя живьем, но это уже не моя забота.
Он произнес это ровным, почти бесстрастным тоном, и это звучало страшнее любого крика. Володя понял, что проиграл. Он проиграл, потому что Алексей играл не на эмоциях, а на фактах. И на готовности идти до конца.
Младший брат медленно поднял опрокинутый стул, тяжело опустился на него. Он взял ручку, посмотрел на текст расписки. Прочитал его вслух, запинаясь:
—«Я, Владимир Алексеевич Семенов… добровольно и без какого-либо давления отказываюсь от любых имущественных и неимущественных претензий к моей матери, Лидии Петровне Семеновой… обязуюсь не предпринимать действий, направленных на ухудшение ее состояния… не вступать с ней в контакт без согласия старшего сына… признаю получение в собственность гаража… как окончательный расчет…»
Он замолчал. Его рука с ручкой дрожала.
—Подписывай, Володя. И уходи.
Тот вздохнул, сломленный, и быстро, с какой-то злой решимостью, начеркал свою фамилию на двух экземплярах. Алексей забрал один, положил в папку. Второй толкнул обратно к брату.
—Ключ от квартиры.
Володя молча вытащил из кармана связку, снял с нее мамин ключ и швырнул на стол.
—Доволен? Разрушил последнее, что у меня было.
—Ты разрушил это сам, — сказал Алексей. — Еще в тот момент, когда решил, что семья — это ресурс, который можно выжать. Вон дверь. И чтобы я больше никогда тебя не видел.
Володя встал. Он постоял секунду, глядя в пол, потом поднял голову. В его взгляде уже не было злобы. Там было пустое, ледяное отчуждение.
—Поздравляю с победой, брат. Живите теперь счастливо. Втроем.
Он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним не громко, а тихо, с окончательным щелчком.
Алексей сидел один в тишине опустевшей квартиры. Он выключил диктофон. Папка с распиской лежала перед ним. Он выиграл. Отстоял квартиру, защитил мать, снял клеймо с отца.
Но чувства победы не было. Была только глубокая, всепоглощающая усталость и пустота. Он чувствовал себя так, будто прошел через тяжелую болезнь, которая выжгла все внутри. Брат стал чужим. Мать сломана и больна. С женой — пропасть, которую еще предстояло преодолевать. Деньги потеряны. И в этой тишине не было облегчения. Была только цена. Очень высокая цена.
Прошло два месяца. Мать выписали из больницы. Она поселилась у Алексея и Ольги. Сначала было трудно: она боялась оставаться одна, вздрагивала от звонков в дверь. Постепенно, в окружении заботы, внучки, привычного уюта, она начала оживать. Суд по ограничению дееспособности, поданный Анной Матвеевной, был выигран легко — медицинское заключение и показания сделали свое дело. Теперь Алексей был ее официальным опекуном. Завещание, составленное у нотариуса Зайцевой, было оспорено и признано недействительным.
С Ольгой они медленно, шаг за шагом, начали выстраивать мосты. Разговор был тяжелым, полным слез и горьких слов. Но он был. Они оба очень старались. Ради себя. Ради Насти. Общих денег не было, пришлось брать кредит, чтобы закрыть самые urgent нужды. Жизнь вошла в новую, более бедную и тревожную колею, но это была их жизнь. И они держались за нее.
Однажды субботним утром Алексей сидел на кухне, пил кофе и смотрел, как за окном мама, закутанная в платок, крошит хлеб голубям. Она улыбалась. Редкой, но настоящей улыбкой. В этот момент в кармане его домашних штанов завибрировал телефон. Неизвестный номер. Предчувствие, ледяное и знакомое, сжало сердце.
Он вышел на балкон, закрыл за собой дверь и ответил.
—Алло?
В трубке сначала был только шум — сильный ветер, свистевший в микрофон. Потом хриплый, сдавленный голос, который он сразу узнал.
—Леха? Это я…
Голос Володи был другим. Не наглым, не злобным. Он был… разбитым. И безнадежным.
—Леха, мне… нужна помощь. Они… они меня нашли. Все прогорело. Меня кинули… я в Питере, на вокзале… денег нет, паспорт отобрали… Меня… кажется, подставили. С деньгами. Серьезно. Могут посадить… или хуже. Помоги… хоть немного на билет до Москвы. Я… я к тебе больше не приду, честно. Просто помоги сейчас.
Алексей слушал. Он смотрел сквозь запотевшее стекло балкона на мать во дворе. На ее спокойную, сосредоточенную на птицах спину. Он смотрел на окно кухни, где Ольга что-то мыла, а Настя делала уроки. На их хрупкий, едва восстановленный мир.
Он представил Володю на холодном питерском вокзале, загнанного, преданного своими же подельниками, возможно, действительно обреченного. В груди что-то сжалось — старый, братский инстинкт, воспоминания о том мальчишке, с которым когда-то делили игрушки и секреты.
А потом он вспомнил лицо матери в больнице. Угрозы в СМС. Арест счета. Слезы жены. Цену, которую уже заплатили они все.
Он глубоко вздохнул. Воздух был холодным и колючим.
—Володя… — сказал он тихо. — Нет. Я не помогу.
В трубке послышался сдавленный стон, потом ругань, но Алексей уже не слушал.
—Ты выбрал свой путь. Иди по нему до конца.
И он положил трубку. Потом заблокировал номер. Он стоял на балконе, и руки его дрожали. Он только что, возможно, подписал брату приговор. Или спас свою семью от нового витка кошмара. Он уже никогда не узнает наверняка.
Иногда спасение тонет вместе с тем, кого пытаешься спасти. Иногда, чтобы спасти одних, других нужно отпустить на дно.
Он вернулся в квартиру, в тепло, в запах кофе и звуки семьи. Ольга посмотрела на него вопросительно. Он просто покачал головой и сел рядом с дочерью, обняв ее за плечи. Он чувствовал тяжесть своего решения в каждой клетке тела. Это не было победой. Это было выживанием. Горьким, несправедливым, но единственно возможным.
А за окном, во дворе, Лидия Петровна смотрела, как стайка голубей взмывает в серое небо, и не знала, что ее младший сын только что звонил. Может, это и было милосердием.