Я стояла у двери с ключом в руке и чувствовала, как по спине течет холодный пот. Впервые в жизни я лезла в чужую комнату. Но ведь Анна Марковна просила! Умоляла со слезами на глазах! «Спаси, Наденька, он же все отберет, по миру пустит!» — звенел в ушах ее дрожащий голос. Кто же знал, что эта «святая женщина» подготовила для меня ловушку похлеще любого капкана.
***
Телефон зазвонил в час ночи. Я подскочила на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Номер не определялся.
— Алло? — хрипло спросила я.
— Надя? Наденька, это вы? — голос на том конце провода был тихим, срывающимся на плач. — Это Анна Марковна. Из пятой квартиры. Помните меня?
Я потерла глаза. Анна Марковна? Та интеллигентная старушка с нижнего этажа, которой я пару раз помогала донести сумки?
— Да, помню. Что случилось? Вам плохо? Скорую вызвать?
— Нет! Никакой скорой! — вскрикнула она, а потом перешла на шепот. — Он убьет меня. Если узнает, что я звонила... Наденька, у вас доброе сердце, я вижу. Помогите.
— Кто — он? Ваш сын?
— Ирод это, а не сын! — всхлипнула трубка. — Запер меня. Третий день не ела нормально. Воды кружка осталась. Он уехал на дачу, а меня закрыл. Ключи забрал. Наденька, у меня дубликат есть, старый, он про него не знает... Я его в щель под дверью вытолкну. Принесите хлебушка. И лекарства. Умоляю.
Сон как рукой сняло. Я, конечно, слышала, как они ругаются. Стены в нашей хрущевке картонные. Но чтобы морить голодом родную мать?
— Я сейчас спущусь, — твердо сказала я. — Диктуйте список лекарств.
Через десять минут я уже стояла у ее двери. Из-под порога действительно торчал кончик ключа, привязанный к синей ленточке.
Я открыла дверь. В нос ударил спертый запах корвалола и старых вещей.
— Анна Марковна? — позвала я в темноту.
— Здесь я, деточка. В гостиной, — прошелестел голос.
***
Она сидела в кресле, закутанная в мохнатую шаль, хотя на улице стоял июль. Маленькая, сухонькая, с огромными глазами на морщинистом лице.
— Пришли... Господь послал мне ангела, — она схватила мою руку ледяными пальцами и прижалась к ней щекой.
Мне стало не по себе.
— Вот, я купила кефир, булку и обезболивающее. Давайте я вам чаю сделаю? Где у вас кухня?
— Не ходи туда! — вдруг резко сказала она. — Там грязно. Он специально не убирает, чтобы меня сжить со свету. Давай здесь.
Я налила ей кефир. Она пила жадно, поглядывая на дверь, будто ожидая нападения.
— Как же так, Анна Марковна? — не выдержала я. — Борис же вроде приличный мужчина. На машине ездит, здоровается всегда.
— Приличный? — она горько усмехнулась. — Лицемерие это, Надя. Ему квартира нужна. Двушка в центре, сталинка, потолки три метра. Ждет, когда я помру. А я все живу и живу. Вот он и решил ускорить.
— Надо в полицию заявить!
— Нет! — она вцепилась в мой рукав так, что ногти вонзились в кожу. — Нельзя. Он меня в психушку сдаст. У него связи. Он уже грозился. Сказал: «Вякнешь кому — признаю недееспособной, сгниешь в интернате». Надя, ты одна у меня надежда.
Я смотрела на эту несчастную женщину, и внутри меня закипала злость. Какая же сволочь этот Борис.
— Я буду приходить, — пообещала я. — Буду еду носить. Пока он не видит.
— Спасибо, дочка. Ты мне как родная теперь. Роднее сына.
***
Прошла неделя. Я жила в режиме шпиона. Днем работала, а вечером, когда машина Бориса отъезжала от подъезда, спускалась к Анне Марковне.
Мы сблизились. Она оказалась интересной собеседницей. Рассказывала про свою молодость, про мужа-профессора, про то, как баловала Борю, а он вырос эгоистом.
— Знаешь, Надя, — сказала она однажды, помешивая чай. — Я ведь завещание переписать хочу.
Я поперхнулась печеньем.
— Зачем вы мне это говорите?
— А кому еще? Этому извергу? Нет уж. Пусть локти кусает. Я все решила. Квартира, дача, счета мужа — все тому, кто стакан воды подаст. То есть тебе.
— Анна Марковна, не надо. Я не ради квартиры помогаю.
— Знаю, что не ради. Потому и отдать хочу. Ты честная. А мне спокойнее будет, если я буду знать, что мой дом в хороших руках. Только вот проблема одна есть.
Она замолчала, хитро прищурившись.
— Какая?
— Документы. Все бумаги на квартиру и сберкнижки Борис спрятал. В своем кабинете. Запер их в сейф, а ключ... ключ я знаю где. Он думает, я не видела, а я подсмотрела.
Она наклонилась ко мне, глаза ее лихорадочно блестели.
— Наденька, надо забрать документы. Пока он их не переоформил на себя задним числом. Он же юрист, он все может подделать.
— Украсть? — я опешила. — Вы предлагаете мне его обокрасть?
— Не украсть, а вернуть мое! — ее голос стал жестким. — Это мои документы! Моя квартира! Я просто прошу тебя принести мне мою собственность из соседней комнаты.
***
На следующий день я столкнулась с Борисом у почтовых ящиков.
— Надежда? — он остановился, глядя на меня тяжелым, усталым взглядом. — Добрый вечер.
— Здравствуйте, — буркнула я, пытаясь проскользнуть мимо.
— Постойте. Я вижу, вы к маме заходите.
Я замерла. Сердце ушло в пятки.
— И что? Запрещено законом?
— Нет, не запрещено, — он вздохнул и потер переносицу. — Просто... будьте осторожнее. Мама — человек сложный. Фантазия у нее богатая.
— Фантазия? — меня прорвало. — То, что она голодная сидит, это фантазия? То, что вы ее запираете?
Борис удивленно поднял брови.
— Голодная? У нее холодильник забит. Я доставку заказываю через день. А запираю... Надежда, у нее деменция начинается. Она газ один раз забыла выключить, чуть весь подъезд не взлетел. Я замок сменил, чтобы она не ушла и не потерялась.
— Не вешайте мне лапшу на уши! — закричала я, чувствуя себя героиней. — Она в полном уме! Стихи читает наизусть! А вы просто наследства ждете!
Борис посмотрел на меня как на умалишенную.
— Ясно. Обработка прошла успешно. Делайте что хотите, только денег ей не давайте. И документы не подписывайте.
Он махнул рукой и ушел. «Козел», — подумала я. «Как он складно врет. Деменция у нее. Ага, конечно».
***
Вечером Анна Марковна была сама не своя.
— Он что-то подозревает! — шептала она, нервно теребя край скатерти. — Приходил, рылся в вещах. Сказал: «Скоро, мать, поедешь в санаторий». Знаю я этот санаторий! В один конец!
Она схватила меня за руки.
— Надя, сегодня. Или никогда. Он уехал в командировку на два дня. Вернется только послезавтра. Ключ от кабинета лежит в вазе в прихожей, под искусственными цветами.
— Анна Марковна, я боюсь. Это же проникновение.
— Ты спасаешь жизнь человека! Мою жизнь! — она вдруг заплакала, жалобно, по-детски. — Я отпишу тебе квартиру завтра же. Нотариус придет, я договорилась. Только принеси папку. Красная папка в нижнем ящике стола.
Жадность? Или жалость? Или обостренное чувство справедливости? Не знаю, что мною двигало. Наверное, все вместе. Плюс обида на слова Бориса. «Сложный человек», надо же!
— Хорошо, — выдохнула я. — Я сделаю это.
Анна Марковна тут же перестала плакать.
— Иди, деточка. Сейчас. Пока тихо.
***
Я нашла ключ в вазе. Руки дрожали так, что я еле попала в замочную скважину двери кабинета. Щелк. Дверь поддалась.
В кабинете пахло табаком и дорогой кожей. Я включила фонарик на телефоне, чтобы не зажигать свет. Стол был у окна. Огромный, дубовый.
«Красная папка, нижний ящик».
Я выдвинула ящик. Пусто. Только какие-то старые зарядки и скрепки. Проверила второй ящик. Третий. Никакой красной папки.
— Что ищем? — раздался голос за спиной.
Я подпрыгнула и выронила телефон. Вспыхнул верхний свет.
В дверях стоял Борис. Он никуда не уехал. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с брезгливой жалостью.
— Я... я... — пролепетала я.
— Мама попросила? — спокойно спросил он. — Красная папка? Документы на квартиру?
Из коридора послышалось шарканье, и в проем заглянула Анна Марковна. Она больше не выглядела несчастной. Глаза ее горели злым торжеством.
— Вот она! — взвизгнула старушка, тыча в меня пальцем. — Я же говорила тебе, Боря! Воровка! Она сама пробралась! Я сплю, слышу шорох, выхожу — а она твои деньги ищет!
У меня отвисла челюсть.
— Анна Марковна... что вы такое говорите? Вы же сами... ключ...
— Какой ключ? — она картинно схватилась за сердце. — Ты у меня его украла, когда чай пила! Боря, она меня опоила чем-то! Я спала как убитая! Ой, сердце... Вызывай полицию, сын! Пусть эту дрянь сажают!
***
Я стояла, прижавшись спиной к книжному шкафу, и не могла дышать. Мир перевернулся. Добрая бабушка, которой я носила кефир, сейчас требовала моей крови.
— Ну что, Надежда, — Борис прошел в комнату и сел в кресло. — Вызываю наряд? Или поговорим?
— Она врет! — закричала я, глотая слезы. — Она меня умоляла! Она сказала, что вы ее голодом морите!
— Мама, выйди, — устало сказал Борис.
— Не выйду! Пусть вернет мои серьги! — вдруг заявила Анна Марковна. — У меня пропали бриллиантовые серьги! Это она взяла!
Борис посмотрел на мать тяжелым взглядом.
— Мама, иди к себе. Или я сейчас же звоню в тот самый пансионат.
Старушка мгновенно заткнулась, поджала губы и, бросив на меня ненавидящий взгляд, ушаркала в свою комнату.
— Никакой папки не существует, — сказал Борис, когда мы остались одни. — И серьги она сама спрятала, я знаю где. Это у нее игра такая. Раз в полгода она находит «жертву». Соседку, сиделку, просто добрую дурочку. Жалуется на меня, втирается в доверие, обещает квартиру. А потом стравливает нас. Ей скучно, понимаете? Ей нужны эмоции. Скандал, драма, полиция.
Я сползла по стене на пол.
— Почему вы не предупредили? Нормально не предупредили?
— А вы бы поверили? — он усмехнулся. — Вы же меня монстром считали. Все считают. Пока сами не попадутся.
В полицию он звонить не стал. Просто выгнал меня, сказав, чтобы я больше на пушечный выстрел не приближалась.
Я шла домой по темному подъезду, и меня трясло. Не от страха уже, а от омерзения. В кармане халата лежала та самая синяя ленточка от ключа, которую мне дала «несчастная жертва».
На следующий день я увидела, как Анна Марковна сидит на лавочке с новой девушкой, жиличкой из третьего подъезда. Она держала ее за руку и что-то горячо шептала, вытирая слезы. Девушка слушала, кивала и бросала гневные взгляды в сторону окон Бориса.
Я хотела подойти. Хотела крикнуть: «Не верь ей! Беги!». А потом подумала: а поверит ли? Я ведь не поверила.
Каждый учится на своих ошибках. Только вот цена у этих уроков иногда слишком высока.
А как бы вы поступили на моем месте? Поверили бы плачущей старушке или прошли бы мимо? И кто в этой ситуации настоящее зло — больная мать или сын, который позволяет ей такие «игры»?