Город Глостер проснулся в сумерках, которых не должно было быть. Вместо привычного осеннего солнца, пробивающегося сквозь туман, над крышами, башнями и шпилем собора нависало нечто иное: гигантская, мерцающая пелена. Она была полупрозрачной, как застывшее мыло, и отливала болезненным перламутром, отбрасывая на улицы холодный, бестелесный свет. Солнца не было видно — лишь размытое, молочное пятно на огромном куполе, нависшем так низко, что казалось, вот-вот коснется самых высоких зданий.
Паника началась тихо, как подкожный трепет. Люди выходили из домов, задрав головы, и замирали. Мастер-стеклодув Генрих, человек трезвого ума, первым подошел к краю города, к каменной стене, за которой начинались поля. Пелена опускалась вниз, уходя в землю, образуя идеально гладкую, слегка пульсирующую стену. Он протянул руку.
— Не надо! — крикнул кто-то, но было поздно.
Пальцы Генриха коснулись поверхности. Раздался тихий шипящий звук, будто раскаленное железо опустили в воду. Он отдернул руку с криком. Кончики его пальцев почернели и обуглились, будто их коснулась невидимая кислота. Пелена осталась невредимой.
Так началась осада без врага.
Первые дни еще теплилась надежда. Бургомистр Альберт, толстый, вечно потный мужчина, пытался наладить порядок. Собрали совет в ратуше, где под высокими потолками теперь царил вечный полумрак, и факелы горели и днем, и ночью.
— Это колдовство! — вопил каноник Томас, его тонкий палец тыкал в зарешеченное окно, за которым мерцала пелена. — Господь наслал на нас эту скорлупу за грехи! Нужно молиться и каяться!
— Грехи грехами, а зерно в амбарах не бесконечное, — мрачно заметил староста гильдии пекарей, Ульрих. Его лицо, обычно румяное, стало землистым. — Света нет. Посевы за стеной — недоступны. Колодцы пока дают воду, но кто знает, надолго ли.
Попытки прорвать пелену продолжались и заканчивались одинаково. Двое каменщиков попытались пробить ее кирками — инструменты расплавились в их руках, а сами они умерли к вечеру от лихорадки, покрытые черными пятнами. Молодой парень, сын плотника, запустил в нее из арбалета болт. Болт испарился с короткой вспышкой света. Пелена лишь чуть сильнее замерцала, словно удовлетворившись жертвой.
Через неделю в городе воцарился новый свет — холодное, голубоватое свечение, которое исходило от самой пелены ночью и слабо мерцало днем. Оно вымывало краски, делало лица восковыми, а тени — неестественно глубокими. Воздух стал спертым, тяжелым, пахнущим затхлостью и страхом.
Именно тогда они появились. Тени.
Первым их заметил сторож на мельнице, Йост. Ночью, когда голубоватый свет снаружи был чуть ярче, на пелене возникло пятно. Огромное, размытое, но явно имеющее форму. Оно медленно проплыло за пределы видимости, как рыба за стеклом аквариума. На следующий вечер их стало больше. Неясные, колоссальные силуэты двигались за пеленой, иногда останавливаясь, будто разглядывая городские огни. Они не издавали звуков. Они просто наблюдали.
В трактире «У Сломанного Колеса», где теперь собирались самые отчаянные, царила гнетущая атмосфера. Пиво было на исходе, мясо — только соленое и жесткое.
— Они смотрят, — бормотал кожевник Клаус, уставившись в свою пустую кружку. Его руки дрожали. — Как на насекомых в банке. Ждут, что будет.
— Может, это демоны? — тихо спросила служанка Грета. Ее когда-то полные щеки ввалились.
— Демонам не нужно смотреть, — хрипло сказал бывший солдат, Карл. Он сидел у окна, не отрывая глаз от мерцающей стены. — Демоны действуют. Это… что-то другое. Как будто мы выставка.
Однажды ночью тень остановилась прямо напротив собора. Она была настолько четкой, что можно было разглядеть нечто вроде множества щупалец или ветвистых отростков, медленно шевелящихся за пеленой. А затем от нее отделилось что-то маленькое и упало вниз, за пределы видимости. Утром у самого основания пелены, у городской стены, нашли предмет. Это был кусок странного, гладкого материала, похожего на черное стекло, но теплого на ощупь. На нем были выгравированы непонятные, геометрические знаки.
— Это послание? — спросил у бургомистра молодой переписчик, брат Элиас, единственный в городе, кто знал грамоту.
— Или приманка, — мрачно ответил Альберт. Он выглядел ужасно — мешки под глазами, трясущиеся руки. Власть ускользала от него, как песок сквозь пальцы.
Голод пришел тихо и методично. Сначала исчезли запасы зерна. Потом съели всех кур, коз, даже кошек и крыс. Воду из колодцев теперь пили с опаской — она приобрела сладковатый металлический привкус. Болезни поползли по городу: кровавый понос, лихорадка, а затем и цинга. Воздух, лишенный солнечного света, стал ядовитым.
Каноник Томас объявил, что нашел спасение. Он собрал последних верующих у алтаря.
— Они — ангелы! — кричал он, его глаза горели лихорадочным блеском. — Не демоны! Они поместили нас сюда для испытания! Чтобы мы очистились! Нужно показать им нашу преданность! Нашу… чистоту!
Под его влиянием группа фанатиков напала на трактирщика, обвинив его в «грехе чревоугодия». Началась резня. Город погрузился в хаос, где голодные банды рыскали по улицам, а в домах богачей стали исчезать дети.
Брат Элиас, умирая от слабости в своей холодной келье, смотрел на кусок черного стекла, который ему отдали на изучение. Он ничего не понял. Но ему чудилось, что знаки на нем — не письмо. Это была схема. Или рецепт. Он вспомнил тени за пеленой — нет, не злые, не добрые. Безучастные. Как человек, наблюдающий за муравейником перед тем, как полить его кипятком из любопытства.
Последнее «событие» произошло в ночь, когда умерла маленькая дочь пекаря Ульриха. Девочка не вынесла голода. Ее мать, обезумев от горя, выбежала на улицу и побежала к пелене, крича и проклиная тени.
— Покажитесь! Явитесь! Заберите и меня!
Она ударилась о пелену кулаками. И на этот раз не произошло шипения. Пелена в этом месте слегка прогнулась, став тоньше, почти прозрачной. А за ней на миг проступила деталь. Не тень. Что-то вроде огромного, сложного глаза, составленного из тысяч шестиугольных фасеток, каждая из которых отражала искаженный, крошечный образ кричащей женщины. Или это был не глаз, а инструмент. Окно. Щель.
Женщина замерла, завороженная. Она перестала кричать. Просто стояла, глядя в эту фасеточную бездну. А потом медленно, как во сне, повернулась и пошла обратно в город. На следующее утро ее нашли мертвой в постели. На лице застыло выражение не ужаса, а полного, абсолютного опустошения, будто из нее высосали саму душу через глаза.
С тех пор тени за пеленой стали появляться чаще. Они не пытались войти. Они ждали. Город Глостер, некогда шумный и живой, теперь был наполнен лишь шепотом, плачем и тихим скрежетом голодных зубов о последние кости. Они были в стеклянном саркофаге. Экспонатом. И, наблюдая за тем, как последние огоньки человеческого разума гаснут в этом искусственном сумраке, их незримые смотрители, казалось, наконец-то дождались самого интересного акта представления — акта самоуничтожения. И брат Элиас, угасая, понял самую страшную истину: стену не нужно было прорывать. Ее нужно было заслужить. Но что мог предложить муравей существу, разгуливающему между звёзд? Только свой отчаянный, жалкий и по-своему прекрасный конец.