Деревня Вейдендорф утопала в осенней грязи. Дождь, ливший неделями, вымыл последние краски из пейзажа, оставив только оттенки серого и грязно-коричневого. Воздух в низких, почерневших от сырости домах пах влажной шерстью, кислой капустой и страхом. Именно страх и привел людей к хижине Марты.
Ее дом стоял на отшибе, у самого края Темного леса. Небольшой, с крышей, поросшей мхом, он казался частью пейзажа — таким же древним и недобрым. Внутри пахло сушеными травами, воском и чем-то еще, сладковатым и тленным, как запах старой земли. Марта, женщина с лицом, напоминающим высохшую грушу, и глазами цвета мутного янтаря, никого не лечила. Она «узнавала». И для нового узнавания создала Инструмент.
Кукла лежала на грубом деревянном столе. Она была размером с младенца, сшита из выбеленного холста, набитого сухой полынью и чем-то еще, что она никому не называла. У нее не было лица — только два угольных пятна на месте глаз и красная стежка вместо рта. Вместо волос — пучок вороньих перьев. В ее холщовые ладони были вшиты два камушка: белый кварц и черный обсидиан.
— Бери нужный камень и спроси, — сказала Марта первому пришедшему, старому пастуху Генриху, чьи овцы стали гибнуть от непонятного недуга. — Кварц — «да». Обсидиан — «да». Она выберет.
Генрих, крестясь, спросил, переживут ли его овцы зиму. Его корявые пальцы дрожали, когда он взял кварц. Кукла оставалась неподвижной. Тогда он взял обсидиан. И в тот же миг холщовая рука с белым кварцем дернулась, поднялась и упала обратно на стол с глухим стуком.
— Значит, переживут, — без эмоций констатировала Марта.
На следующее утро туман рассеялся, и выглянуло солнце — первое за месяц. А в ручье на краю пастбища нашли тело молодого подпаска, Вилли. Мальчик утопился. Никто не понял почему. У него не было горя, не было вины. Просто пошел за водой и не вернулся. Деревня вздохнула с грустью, но облегченно: овцы будут жить.
Ко второй, Анне, жене плотника, Марта добавила правило.
— Спросишь раз. Только о деле важном. И помни — за ответ надо заплатить. Мне — монетой. Ей… — она кивнула на куклу, — ей своей верой.
Анна хотела знать, изменяет ли ей муж, Людвиг, который стал часто задерживаться в городе. Она, рыдая, схватила оба камня. Рука с белым кварцем осталась неподвижной. Рука с черным обсидианом поднялась и упала. «Да».
Вечером, когда Людвиг вернулся, между ними разразилась сцена. Он все отрицал, клялся, бил себя в грудь. Но Анна видела правду в его глазах. На следующее утро Людвига нашли в сарае. Он повесился на собственной ременной пряжке. В предсмертной записке, нацарапанной углем на доске, было лишь одно слово: «ВИНОВАТ».
Теперь в деревню пришел иной страх — жгучий, ползучий. Правда, которую давала кукла, была абсолютной. И за ней неизменно следовала смерть. Но люди, как мухи на мед, продолжали идти к Марте. Потому что знать правду, даже смертную, стало слаще, чем жить в неведении.
Кузнец Бруно, могучий детина с руками, как молоты, спросил, подложил ли ему соперник-мельник стекло в муку, от которого сломался зуб у его дочери. Черный камень дернулся. «Да». Через два дня мельника, Готтфрида, нашли в его же запруде. Он, казалось, намеренно лег лицом в лужу у водяного колеса и не поднялся.
Староста Фридрих, человек тучный и расчетливый, пришел тайно.
— Марта, — прошептал он, отирая пот со лба, несмотря на холод. — Клад… клад старого барона в лесу. Реален ли он?
Он спросил куклу. Белый кварц подпрыгнул, словно живой. «Да».
А на рассвете сын старосты, юный Отто, любимец деревни, застрелил себя из отцовской арбалета. Ни записки, ни причины. Просто сел на завалинке, приставил ко лбу и нажал спуск.
Теперь деревня жила в тихом, сжатом до паники ужасе. Люди перестали смотреть друг другу в глаза. Каждый заданный вопрос висел в воздухе, как приговор. А кукла тем временем менялась. Холст, казалось, налился тяжестью, перья на голове шевелились в несуществующем сквозняке, а угольные глаза смотрели слишком уж осмысленно.
К Марте пришел Йохан, молодой фермер, с женой Леной. Они держались за руки, но лица их были серыми от бессонницы.
— Мы должны спросить, — сказал Йохан, голос его был хриплым. — Ребенок… у Лены не будет детей. Врач в городе сказал. Это правда? Это навсегда?
Марта посмотрела на них. В ее мутных глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость, но она тут же погасла.
— Спросите. Но помните о цене.
Лена, дрожа, взяла камни. Она сжала их так, что костяшки побелели, и выдохнула вопрос. На мгновение воцарилась тишина. Потом рука с черным обсидианом медленно, неумолимо поднялась и с глухим стуком упала. «Да». Навсегда.
Йохан глухо зарыдал. Лена стояла как каменная. Они ушли, не сказав ни слова.
На этот раз смерть пришла не на следующий день. Она выждала неделю. И забрала не их. Старая, глухая соседка Йохана, Агнесса, которая ни о чем не спрашивала и верила только в Бога, утром вышла во двор, облила себя маслом из лампады и подожгла. Ее нашли обугленный остов, сидящий на корточках у колодца.
И тогда Йохан, в глазах которого теперь горел огонь безумия и понимания, вернулся к Марте. Он ворвался в хижину, сбив с ног хлипкую дверь.
— Почему Агнесса? — закричал он. — Она не спрашивала! Она даже не знала про эту тварь!
Марта сидела на своем месте, не шелохнувшись. Кукла лежала перед ней.
— Она заплатила, — тихо сказала знахарка. — Не за свой вопрос. За ваш.
— Что ты несешь?!
— Кукла не предсказывает, Йохан, — голос Марты был усталым, будто она повторяла это в тысячный раз. — Она связывает. Она берет правду из одного места… и платит за нее из другого. Правда — тяжелая штука. Чтобы она проявилась здесь, в камне, что-то должно оборваться там, в мире. Чью-то нить. Всегда чью-то. Иногда того, кто спрашивает. Иногда того, о ком спрашивают. Иногда… случайного. Мир платит равновесной болью.
Йохан смотрел на куклу с таким отвращением, будто видел само воплощение чумы.
— Так… так все смерти… это не самоубийства? Это… плата?
— Это баланс, — кивнула Марта. — Правда не бывает бесплатной. Самый дорогой товар на свете.
— Тогда я задам последний вопрос! — проревел Йохан, и в его голосе была ледяная решимость. Он схватил оба камня. — Эй, тварь! Умрет ли эта ведьма, которая тебя создала, если я сожгу тебя сейчас дотла?!
Он ждал движения черного камня — «да», который дал бы ему право на месть. Или белого — «нет», который оставил бы его в бессильной ярости.
Кукла не шевельнулась.
Оба камня остались лежать в ее неподвижных ладонях.
Йохан замер, не понимая. Марта тихо рассмеялась. Это был сухой, скрипучий звук, похожий на трение веток.
— Она не ответит, — сказала знахарка. — Потому что на этот вопрос ответ — и «да», и «нет» одновременно. И цена за такой ответ… — она посмотрела в окно, в сторону деревни, где уже зажигались первые огоньки в надвигающихся сумерках, — цена была бы слишком велика даже для нее.
Йохан выпустил камни и отступил. Он смотрел то на куклу, то на Марту, то на темнеющий лес за окном. Он пришел за правдой, а нашел лишь механизм бездушной, вселенской бухгалтерии, где смерть соседа равнялась правде об урожае, а самоубийство сына — подтверждению слухов о кладе.
Он вышел, не закрыв дверь. Холодный ветер ворвался в хижину, заколебав пламя свечи. В свете дрожащего огня тень от куклы на стене стала огромной, изломанной, и казалось, ее холщовый рот растянулся в широкой, беззвучной усмешке. Где-то в глубине Вейдендорфа послышался очередной, приглушенный крик. Баланс должен был быть соблюден. Всегда.