Дуэль состоялась на заре в туманном яблоневом саду, принадлежавшем отцу леди Изабель. Воздух был влажен и холоден, каждая травинка отяжелела от росы, похожей на слезы. Сэр Готфрид де Марк, рыцарь с репутацией человека, более привычного разбивать черепа в бою, чем слагать сонеты, стоял, сжимая эфес рапиры. Его противник, трубадур по имени Арман, был бледен, но держал шпагу с удивительной для менестреля уверенностью.
— Откажись от нее, — глухо проговорил Готфрид. Его голос был похож на скрежет камня. — Твои песни ей не нужны. Она не для таких, как ты.
Арман, юноша с глазами цвета весеннего неба и слишком смелым для его положения ртом, усмехнулся.
— Любовь не спрашивает о титулах, сэр. Она поет. А я лишь ее инструмент. Изабель вольна выбирать, чей голос слушать.
Это «Изабель», сказанное с такой нежной фамильярностью, стало последней каплей. Готфрид атаковал. Он был сильнее, грубее, но Арман оказался проворнее. Их клинки сплетались в смертельном танце под безмолвными деревьями. В конце концов, опыт и ярость взяли верх. Рапира Готфрида скользнула под защиту трубадура и вошла ему в живот. Арман рухнул на мокрую траву, хватая ртом воздух.
Готфрид, тяжело дыша, склонился над ним. Не для того, чтобы помочь, а чтобы убедиться.
— Глупец, — прошипел рыцарь. — Теперь твои песни умолкнут навеки.
Арман, уже чувствуя холод смерти, поднял на него взгляд. В его глазах не было страха, лишь горькая, всепонимающая ярость.
— Навеки? — прошептал он, и из уголка его рта выступила алая нить. — Ты так думаешь? Ты убил любовь, Готфрид. Свою и чужую. Так прими же ее плоды. Отныне… — он сглотнул кровь, и голос его окреп, обретая странное, пророческое звучание, — любая женщина, которую коснется твое сердце, увидит тебя не в латах и плюмаже. Она увидит то, что ты есть внутри. Гниющую плоть. Пустые глазницы. Тление. Она увидит твое истинное лицо, и оно сведет ее с ума.
Он испустил дух. Проклятие повисло в туманном воздухе, тяжелее стали. Готфрид отпрянул, ощутив ледяной укол в самой груди. Вздор! Слова умирающего глупца. Он убрал шпагу, приказал слугам убрать тело и пошел к замку, к Изабель, чтобы объявить о своей победе.
Леди Изабель ждала его в своей светлице, в высоких покоях западной башни. Солнце, наконец пробившееся сквозь туман, играло в ее рыжих волосах. Увидев Готфрида, она улыбнулась, но в улыбке была тревога.
— Готфрид? Что случилось? Где Арман?
— Он больше не будет тебе докучать, — сказал рыцарь, подходя ближе. Гордость и желание переполняли его. Он взял ее руку, чтобы поцеловать.
Изабель взглянула на него. И ее улыбка замерла. Затем рассыпалась. Ее глаза, прекрасные, зеленые как лесная трава, расширились от непонимающего ужаса. Она вырвала руку и отшатнулась, врезаясь в резной стол. Ее лицо побелело, как пергамент.
— Нет… Что это? Что с тобой? — ее голос сорвался на визг.
— Изабель? Дорогая, что ты видишь? — Готфрид сделал шаг вперед.
— Не подходи! — она закричала, закрывая лицо руками, но сквозь пальцы ее взгляд был прикован к нему с таким отвращением, словно он был воплощением чумы. — Твое лицо! Оно… оно гниет! Черви! Я вижу череп! Отойди!
Она потеряла сознание, рухнув на каменный пол. Поднявшаяся суматоха, крики служанок, прибытие лекаря — все это прошло для Готфрида как в тумане. Он стоял у стены, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Слова трубадура эхом звучали у него в голове. «Она увидит твое истинное лицо».
Изабель очнулась, но ее разум был поврежден. Она не узнавала его. Вернее, узнавала — и каждый раз впадала в истерику, крича о «ходячем мертвеце», о «лице из могилы». Ее отец, барон, сперва в ярости, потом в растерянности, выслал Готфрида из своих земель. Молва, как воронье, слетелась на слух о безумии леди Изабель и о проклятом рыцаре.
Год спустя, в дальнем герцогстве, где о его истории знали мало, Готфрид встретил другую. Вдову леди Клару, женщину с тихим, печальным взглядом и добрым сердцем. Он был осторожен. Он боролся с чувством, но сердце, глупое и одинокое, не слушалось. Когда он признался ей в любви при свете камина в ее скромной гостиной, она улыбнулась, и в ее глазах блеснула надежда. А потом взгляд ее скользнул по его лицу, и улыбка умерла.
— О, Господи… — прошептала она, отодвигаясь. — Ты… ты умер? Ты же говоришь со мной? Но твои глаза… они пустые… и кожа… — Она не кричала. Она просто плакала, тихо и безнадежно, глядя сквозь него, на то, что скрывалось за его живой внешностью.
Проклятие работало безотказно. Любовь была ключом, который отпирал для возлюбленной жуткое видение. Готфрид стал отшельником в своем родовом замке де Марк. Место было мрачным, на скале, о которую бились штормовые волны с севера. Он уволил почти всех слуг, оставив лишь старого, полуслепого Вальтера, да пару стариков-солдат, которые боялись его больше, чем слушались.
Он пытался бороться. Привозил знахарок, колдунов, даже опального монаха, сведущего в экзорцизме. Один, некий брат Теобальд, после ночи молитв в часовне, в ужасе бежал, бормоча о «личине смерти, пришитой к душе».
— Нет лекарства, сын мой, — сказал ему последний, дряхлый алхимик из города. — Это проклятие на уровне духа. Оно не на твоей плоти. Оно в зеркале, которое ты подносишь их сердцу. Ты любишь — и зеркало показывает то, что есть. Не облик, а суть.
— Какую суть? — в отчаянии крикнул Готфрид. — Я рыцарь! Я не святой, но я не монстр!
— А что есть суть убийцы из ревности? — тихо спросил алхимик. — Что остается, когда убрать сталь, титул и спесь? Гниющая плоть тщеславия. Пустые глазницы гордыни. Вот что она видит.
Прошли годы. Однажды в замок, спасаясь от разбойников, попросила убежища молодая женщина с маленькой дочерью. Ее звали Элис. Она была простого рода, жена купца, пропавшего в море. Готфрид, ожесточившийся и дикий, впустил их из последних остатков рыцарского долга.
Элис не боялась его. Видела в нем сурового, но не злого хозяина. Она благодарно вела хозяйство, а ее дочь, Мари, с круглыми детскими глазами, иногда дарила ему сорванные у стен замка цветы. И вот однажды, когда девочка заболела лихорадкой и бредила, Готфрид, против своей воли, принес в ее комнату отвар из трав, который когда-то готовила его мать. Он сидел у ее кровати, глядя на горящее личико, и сердце его, закованное в лед, дрогнуло. Не любовь мужчины к женщине. Другое, более глубокое, забытое чувство — жалость, нежность, желание защитить.
Девочка открыла глаза. Взгляд ее, мутный от жара, нашел его. И на ее губах появилась слабая улыбка.
— Спасибо, дядя рыцарь, — прошептала она.
И тогда ее улыбка исчезла. Глаза округлились от чистого, недетского ужаса. Она не закричала. Она просто вжалась в подушки, беззвучно открывая рот, глядя на него так, словно видела саму смерть, склонившуюся над ее ложем.
Готфрид вышел из комнаты. Он прошел в большой, пустой зал, где когда-то пировали его предки. Он подошел к покрытому пылью рыцарскому доспеху, стоявшему на страже у камина. На полированной стали наплечника он увидел свое отражение — изможденное лицо, седые виски, глаза, полные бесконечной усталости. Человеческое лицо.
Но он знал правду. Правду, которую видели Изабель, Клара и теперь эта девочка. Проклятие трубадура было правдой. Самая ужасная правда. Он убил любовь. И с тех пор для любого любящего взгляда он был и оставался лишь тем, чем был в тот миг в саду: убийцей. Гниющей, пустой оболочкой, где когда-то пела жизнь. И теперь этот взгляд, этот последний, детский взгляд ужаса, преследовал его из каждого темного угла замка, напоминая, что его истинное лицо навсегда застыло в маске тлена, и даже невинной привязанности ему не дано.