– А вот Лариса в борщ всегда добавляла чернослив. И резала свеклу соломкой, а не кубиками. У нее такой, знаешь, пикантный вкус получался, с дымком, – Виктор отодвинул тарелку, едва притронувшись к ложке, и мечтательно закатил глаза. – И цвет был насыщенный, рубиновый. А у тебя, Мариш, какой-то рыжеватый вышел. Вкусно, конечно, не спорю, но... не то. Нет той изюминки.
Марина застыла с половником в руке у плиты. Внутри у нее все сжалось, словно кто-то туго затянул корсет. Это было уже третье сравнение за неделю. И если первые два касались глажки рубашек («Лариса всегда крахмалила воротнички») и выбора фильма на вечер («Лариса обожала артхаус, а не эти твои мелодрамы»), то критика борща стала последней каплей. Борщ был ее гордостью. Наваристый, на сахарной косточке, с домашней сметаной и чесночными пампушками, которые она пекла сама, встав в шесть утра.
– Витя, – Марина старалась говорить спокойно, хотя голос предательски дрогнул. – Мы женаты уже пять лет. И все эти пять лет ты ел мой борщ, нахваливал и просил добавки. Что изменилось? У чернослива сезон начался или у тебя совесть закончилась?
Виктор удивленно посмотрел на жену, словно не ожидая отпора. Обычно Марина, женщина мягкая и покладистая, лишь вздыхала и старалась угодить. Но сегодня в ее глазах, обрамленных мелкими морщинками усталости, читался холодный блеск.
– Ну чего ты сразу в штыки? – поморщился он, отламывая кусок хлеба. – Я же просто к слову сказал. Вспомнилось. Человек имеет право на воспоминания? Лариса была, между прочим, женщиной с тонким вкусом. Эстеткой. Она умела из обычного ужина сделать событие. Свечи, салфетки льняные, музыка... А у нас что? Телек орет, кот под ногами путается, ты в этом халате...
Марина медленно положила половник на подставку. Звон металла о керамику прозвучал в тишине кухни как выстрел. Она посмотрела на свой халат. Чистый, велюровый, темно-синего цвета. Удобный. Да, не шелковое кимоно с драконами, в котором, по рассказам Виктора, дефилировала по квартире его бывшая, но и Виктор, прямо скажем, не в смокинге сидел, а в растянутых трениках.
– Значит, халат тебе мой не нравится, – тихо произнесла она. – И борщ не тот. И атмосфера не праздничная.
– Мариш, ну не дуйся. Я же любя. Просто хочется иногда... возвышенного, понимаешь? Лариса меня к этому приучила. Она, кстати, никогда не позволяла себе набрать лишний вес. Всегда как струнка: йога, пилатес. А мы с тобой расслабились. Ты вон пирогов напекла, опять мучное. Лариса бы на это даже не посмотрела.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком обиды. Она вспомнила, каким Виктор пришел к ней пять лет назад после развода с этой самой «идеальной» Ларисой. Похудевшим, с язвой желудка, нервным, в неглаженных рубашках. Лариса, эта «эстетка», выставила его за дверь, потому что он перестал соответствовать ее высоким стандартам и начал меньше зарабатывать. Марина его выходила, откормила, создала уют, в котором он отогрелся. А теперь, когда щеки его снова порозовели, а язва зарубцевалась, он вдруг вспомнил про «высокое».
– Слушай, Витя, – Марина села напротив мужа и посмотрела ему прямо в глаза. – А если Лариса была такая идеальная: и готовила с дымком, и йогой занималась, и воротнички крахмалила... Почему же ты тогда живешь со мной? С простой женщиной, которая режет свеклу кубиками?
Виктор самодовольно усмехнулся, принимая это за проявление ревности. Ему льстило, что за него, такого замечательного, идет борьба.
– Ну, так сложилось. Ты уютная, Мариш. С тобой спокойно. Как в старых тапочках. Но мужчине иногда нужна встряска, страсть, красота. Лариса была... музой. А ты – хранительница очага. Это разные вещи. Но учиться у лучших никогда не поздно, верно? Вот я и подсказываю тебе, в каком направлении развиваться.
«Как в старых тапочках». Это сравнение ударило больнее всего. Марина встала из-за стола. Аппетит пропал окончательно.
– Я тебя услышала, Виктор. Спасибо за конструктивную критику. Ешь борщ. Рыжеватый.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Виктор крикнул ей вслед что-то про то, что она опять все драматизирует, но Марина уже не слушала. Она подошла к шкафу и начала перебирать вещи. Не свои. Его.
Всю следующую неделю Виктор был в ударе. Видимо, молчание жены он воспринял как знак согласия и капитуляции, поэтому «воспоминания» о Ларисе полились рекой.
Во вторник, когда Марина пришла с работы уставшая (квартальный отчет выпил все соки) и просто пожарила картошку с грибами, Виктор скривился:
– Картошка... Простая еда. А Лариса делала гратен с трюфельным маслом. Мы тогда из Италии привезли бутылочку. Божественный аромат. Она вообще умела удивлять. Помню, как-то устроила вечер французской поэзии...
В четверг, когда Марина предложила в выходные поехать на дачу, чтобы подготовить грядки к зиме, Виктор возмутился:
– Грядки? Опять в земле ковыряться? Фи, Марина. Мы превращаемся в кротов. Лариса ненавидела дачи. Она считала это мещанством. Мы в выходные ходили на выставки, в театр, гуляли по набережной. Она всегда была в курсе всех премьер. С ней было о чем поговорить, кроме рассады и цен на гречку.
Марина слушала, кивала и продолжала делать свои дела. Внутри у нее происходила странная работа: сначала было больно, потом обидно, а теперь становилось как-то... пусто и легко. Словно перегорал предохранитель.
Развязка наступила в субботу утром. Марина, как обычно, встала пораньше, чтобы испечь блинчики. Виктор проснулся к десяти, вышел на кухню, почесывая живот, и окинул взглядом стол.
– Блины... Опять холестерин. А Лариса делала смузи из сельдерея и зеленого яблока. И подавала в высоких бокалах. Это так бодрило по утрам! И сама она, кстати, по утрам выглядела свежо, всегда с легким макияжем, в пеньюаре. А ты, Мариш, в этом фартуке... Ну чисто повариха из столовой.
Марина аккуратно сняла последний блин со сковороды, выключила газ и развязала фартук. Положила его на стул.
– Ты прав, Витя. Абсолютно прав.
Виктор, уже набивший рот блином (смузи смузями, а есть хотелось), удивленно замер.
– В чем прав?
– Во всем. Я не дотягиваю. Я не Лариса. Я не умею делать гратен с трюфельным маслом, не знаю наизусть французских поэтов, не ношу пеньюары по утрам и, о ужас, люблю копаться в земле на даче. Я – старые тапочки. Повариха. Мещанка.
– Ну, зачем ты так утрируешь... – начал было Виктор, чувствуя неладное.
– Я не утрирую. Я резюмирую. Ты всю неделю рассказываешь мне, какая Лариса была чудесная, идеальная, возвышенная и стройная. Как тебе с ней было интересно, вкусно и эстетично. И знаешь, что я подумала?
Марина вышла в коридор. Виктор, жуя на ходу, поплелся за ней. В коридоре стояли два больших чемодана. Собранные, застегнутые. Рядом – спортивная сумка.
– Что это? – Виктор поперхнулся блином. – Мы куда-то едем? На дачу? Ты все-таки решила...
– Нет, Витя. Мы никуда не едем. Едешь ты.
– Куда?
– К Ларисе. К своему идеалу. К музе. К черносливу в борще и смузи из сельдерея.
Виктор рассмеялся. Нервно, с натугой.
– Марин, ты чего? Шутишь? Какая Лариса? Мы пять лет как в разводе. Это просто... ностальгия была. Ну, перегнул палку, прости. Давай разберем вещи.
– Я не шучу, – Марина открыла входную дверь. – Я серьезно, Витя. Я не хочу быть вторым сортом. Я не хочу, чтобы меня каждый день сравнивали с призраком и тыкали носом в то, что я недостаточно хороша. Если Лариса такая великолепная, зачем ты мучаешь себя жизнью со мной? Возвращайся к ней. Борись за свое счастье. Завоюй ее снова. Ты же мужчина.
– Ты меня выгоняешь? Из моего дома? – Виктор перестал улыбаться. Лицо его пошло красными пятнами.
– Квартира моя, Витя. Ты у меня прописан, но собственность моя. Ты же помнишь? Когда ты пришел ко мне «голый и босый», у тебя ничего не было. Лариса, твоя муза, отсудила у тебя все, потому что ты, кажется, тогда «не соответствовал». Но сейчас-то ты орел! Откормленный, ухоженный, рубашки наглажены. Она должна оценить.
– Марин, прекрати истерику! Не пойду я никуда!
– Пойдешь. Я уже такси вызвала. «Комфорт плюс», чтобы соответствовать твоему высокому статусу. Машина будет через три минуты.
Марина выставила чемоданы на лестничную клетку. Виктор стоял в дверях, растерянный, злой, в домашних тапочках и трениках.
– Ты пожалеешь! – крикнул он, поняв, что это не игра. – Ты же одна загнешься! Кому ты нужна в сорок восемь лет? А я... я мужик видный! Я к Ларисе поеду, она меня примет! Она-то, в отличие от тебя, умеет ценить мужчин!
– Вот и отлично. Счастья вам. Иди одевайся, такси ждать не будет.
Через десять минут Виктор, переодевшийся в джинсы и свитер (которые Марина заботливо погладила накануне), стоял на улице с чемоданами. Он с ненавистью посмотрел на окна квартиры, где прожил пять спокойных лет, и сел в такси.
– Куда едем? – спросил водитель.
Виктор на секунду задумался. А правда, куда? Номер Ларисы у него сохранился, он даже поздравлял ее с Новым годом (она не ответила). Адрес он помнил – она осталась жить в их общей «трешке» в центре.
– Улица Ленина, дом 45, – уверенно назвал он адрес.
Всю дорогу Виктор кипел праведным гневом. «Ишь, цаца какая! Выгнала! Да я ей назло! Да я сейчас к Ларке приеду с цветами, она обалдеет. Мы с ней начнем все сначала. Мы же пара была – огонь! Не то что с этой клушей».
Он велел таксисту остановиться у цветочного, купил огромный букет бордовых роз (потратив половину аванса, спрятанного в заначке). Лариса любила розы.
Подъехав к знакомому подъезду, Виктор попросил водителя подождать («Мало ли, вдруг дома нет, вещи закинуть»), набрал код домофона. Сердце колотилось.
– Кто? – раздался в динамике знакомый, чуть хрипловатый голос.
– Ларочка, это я, Витя! Открой, сюрприз!
Пауза длилась секунд десять.
– Какой Витя? Бывший, что ли? Тебе чего надо? Алименты я с тебя уже вытрясла, делить нам нечего.
– Лара, я поговорить! Я с цветами! Открой, пожалуйста, дело жизни и смерти!
Домофон пискнул. Виктор взлетел на третий этаж, поправляя прическу. Дверь открылась.
На пороге стояла Лариса. Виктор ожидал увидеть ту самую воздушную музу в пеньюаре, которую он так красочно описывал Марине. Но реальность, как это часто бывает, оказалась грубее.
Лариса была в каком-то бесформенном балахоне, на голове – полотенце, лицо блестело от крема. Но главное – она изменилась. Пополнела, глаза стали колючими, а в руке она держала... сигарету.
– Ну? – спросила она, выпуская дым прямо в лицо Виктору и его розам. – Чего приперся с чемоданами? Жена выгнала?
– Ларочка... Ты прекрасно выглядишь, – соврал Виктор, пытаясь улыбнуться. – Я... я понял, что совершил ошибку. Я все эти годы думал о тебе. О наших вечерах, о твоем гратене, о театре... Я хочу вернуться. Я свободный человек.
Лариса посмотрела на него как на умалишенного. А потом расхохоталась. Громко, лающе, совсем не музыкально.
– Гратене? Витя, ты головой ударился? Я не готовлю уже года три. Я заказываю еду из ресторана. И какой театр? У меня времени нет, я бизнес тяну, который у тебя разваливался. Вернуться он хочет... А ты мне зачем? У меня, между прочим, мужчина есть. Молодой, перспективный. В спортзале сейчас.
Из глубины квартиры раздался лай маленькой собачки и мужской голос:
– Лара, кто там? Курьер?
– Курьер, зайчик, курьер! Ошибся адресом! – крикнула Лариса вглубь коридора. Потом повернулась к Виктору, и улыбка сползла с ее лица. – Слушай, «свободный человек». Шел бы ты... к своей клуше. Ты мне и пять лет назад не нужен был, нытик и неудачник, а сейчас и подавно. Старый, потасканный. Розы свои забери, у меня от них аллергия.
Дверь захлопнулась перед самым носом Виктора. Щелкнул замок.
Виктор стоял на лестничной площадке, сжимая в одной руке ручку тяжелого чемодана, а в другой – ненужный букет. В носу стоял запах дорогих, но резких духов Ларисы и табака. Никакого сельдерея. Никакого трюфельного масла.
Он медленно спустился вниз. Таксист, увидев его, ухмыльнулся:
– Что, батя, не приняла муза? Бывает. Куда теперь?
Куда теперь? Виктор достал телефон. Набрал Марину.
«Абонент временно недоступен».
Он позвонил еще раз. И еще. Тишина. Заблокировала.
Страх, липкий и холодный, пополз по спине. Он вдруг осознал, что происходит. Он действительно остался на улице. С чемоданами, розами и своей гордыней, которая сдулась, как проколотый шарик.
– Шеф, вези обратно, – хрипло сказал он.
Всю обратную дорогу Виктор репетировал речь. Он скажет, что погорячился. Что Лариса – это прошлое. Что он любит только Марину. Он упадет в ноги.
Он звонил в дверь своей квартиры (своей?) минут двадцать. Тишина. Ключи он, как честный человек, оставил на тумбочке в прихожей перед уходом – Марина проследила.
– Марина! Открой! Я знаю, что ты дома! – кричал он в замочную скважину.
Дверь открылась соседская. Выглянула баба Валя, местная сплетница и «информбюро».
– Чего орешь, ирод? – зашипела она. – Нету Маринки. Уехала она.
– Куда уехала?! – у Виктора подкосились ноги.
– На дачу уехала. Сказала, воздухом дышать. И еще сказала, что если ты придешь, передать тебе, чтоб ты шел... по месту прописки. А прописан ты где? У матери своей в деревне, кажись?
Виктор осел на ступеньки. На дачу. Она уехала на их (ее!) любимую дачу. Ту самую, где «грядки и мещанство».
Он просидел на лестнице до вечера. Пытался дозвониться. Писал смс: «Мариночка, прости! Я дурак! Лариса – ведьма! Я только тебя люблю! Твой борщ самый лучший!». Сообщения оставались непрочитанными.
Голод давал о себе знать. Желудок, привыкший к регулярному питанию и диетическим блюдам Марины, начал предательски ныть, напоминая о старой язве.
Поздно вечером Виктор поехал в недорогой хостел. В гостиницу денег было жалко, да и осталось их немного после покупки роз. Розы он, кстати, оставил у подъезда – не тащить же веник в общую спальню на восемь человек.
Прошла неделя. Это была самая длинная неделя в жизни Виктора. Он жил в хостеле, ел лапшу быстрого приготовления (от которой началась изжога) и каждый день ездил к дому Марины, карауля ее после работы.
Марина видела его. Видела, как он, помятый, с виноватым видом топчется у подъезда. Но она проходила мимо, холодно кивая, и скрывалась за железной дверью.
– Марин, ну давай поговорим! Ну дай мне шанс! – кричал он ей вслед. – Я все осознал!
Наконец, в пятницу вечером она остановилась.
– Ну, говори, – сказала она, не глядя на него. – Как там Лариса? Как гратен?
– Мариш, не издевайся. Какая Лариса... Я ее видел. Это ужас. Злая, курит, мужик там у нее какой-то... Я только понял, как мне с тобой повезло. Я дурак набитый. Прости меня. Я больше никогда, ни слова... Я землю на даче грызть буду! Я полюблю картошку! Только пусти домой. Я без тебя пропадаю.
Он выглядел жалко. Осунувшийся, в несвежей рубашке, с кругами под глазами. Тот самый лоск, которым он так гордился, слетел с него за неделю без женской заботы.
Марина смотрела на него и думала. Любит ли она его? Наверное, да. Привычка – страшная сила. Но уважает ли? Вот тут был большой вопрос.
– Знаешь, Витя, – медленно произнесла она. – Я, может, и пущу тебя. Но не сейчас. И не на прежних условиях.
– На любых! На все согласен!
– Во-первых, ты поживешь отдельно еще месяц. Снимешь квартиру, комнату – мне все равно. Научишься сам себя обслуживать. Гладить рубашки, варить суп. Хоть из кубиков. Чтобы вспомнить цену домашнего уюта.
– Месяц?! Марин, я же язву заработаю!
– Это твои проблемы. Во-вторых. Если ты вернешься, то слово «Лариса» в нашем доме будет под запретом. Упомянешь хоть раз – чемодан, вокзал, улица Ленина. Понял?
– Понял! Клянусь!
– И в-третьих. В эти выходные я еду на дачу. Одна. Мне нужно пересадить гортензии и укрыть розы. А ты остаешься в городе и думаешь над своим поведением. Если через месяц ты все еще будешь хотеть вернуться к «старым тапочкам» и «мещанке» – мы поговорим.
– Я буду ждать! Мариш, я все сделаю!
Она развернулась и пошла к подъезду.
– И, Витя, – добавила она, уже открывая дверь. – Борщ я теперь буду варить только так, как нравится мне. Рыжий. Без чернослива. Не нравится – ресторан за углом.
– Рыжий – мой любимый цвет! – крикнул он ей вслед с такой искренностью, что проходящая мимо кошка испуганно шарахнулась в кусты.
Марина вошла в квартиру. Тихо, чисто, уютно. Она сняла туфли, надела те самые синие велюровые тапочки. Прошла на кухню.
Ей было грустно, но в то же время она чувствовала себя победительницей. Она знала, что Виктор вернется. Он никуда не денется, потому что он из тех мужчин, которые не могут без «мамочки». Но теперь правила игры изменились.
Она достала из холодильника бутылку вина, налила себе бокал. Потом достала кусок сыра, оливки. Никакой готовки. Сегодня у нее вечер французской кухни. Для себя.
Виктор выдержал испытательный срок. Он снял комнату у какой-то бабушки, научился варить пельмени и даже один раз сам погладил брюки (правда, сжег стрелки). Через месяц он вернулся – тихий, шелковый, с букетом хризантем (Марина не любила розы) и новым набором садовых инструментов в подарок.
Тему Ларисы они больше не поднимали. Но иногда, когда Виктор начинал ворчать по поводу слишком горячего чая или не той телепередачи, Марина просто молча смотрела на него и выразительно переводила взгляд на чемодан, который теперь стоял не на антресолях, а в углу шкафа, на видном месте. И Виктор тут же замолкал, расплывался в улыбке и говорил:
– Чай отличный, Мариш! Самое то! А давай в выходные навоз на дачу закажем? Я сам раскидаю!
И Марина улыбалась. Потому что знала: лучшая приправа к семейной жизни – это не трюфельное масло, а вовремя собранный чемодан.
Если вам понравилась эта история, ставьте лайк и подписывайтесь на канал. А как бы вы поступили на месте Марины? Дали бы второй шанс или отправили бы к «музе» навсегда?