Зеркало в прихожей было беспощадным и старым, в тонкой позолоченной раме, оставшейся от бабушки. Оно помнило Анну худенькой девочкой с потухшим взглядом. Теперь оно показывало женщину, застрявшую в дверном проёме, как пробку в бутылке. Анна провела ладонью по животу, чувствуя под тканью хлопковой блузки плотный, знакомый валик. В голове, сама собой, всплыла фраза Максима, сказанная когда-то со смесью юмора и раздражения: «Что ж мы, как два боровка на скотном дворе, друг на друга навалились?» Она резко, с силой отвернулась, задев локтем ключницу. Та зазвенела, словно сигнал тревоги.
Её прежний мир был тихим, компактным и болезненным. Он помещался в сорок четвертый размер и в четыре стены школьного туалета, где она однажды отсиживала большую перемену, слыша за дверью сдавленный смех. Отец тогда говорил, отводя глаза: «Не выдумывай, Анна. Дети как дети. Надо быть проще». Мама добавляла: «С мужчинами всегда так — будь удобной, не высовывайся, тогда, глядишь, и замуж возьмут». Поклонников? Почти мифические существа. Один, Рома, целовал её у подъезда месяц, а потом сказал: «Ты как пустота какая-то. С тобой даже поспорить не о чем». Второй, Сашка, на вечеринке, залившись дешёвым портвейном, шипел ей на ухо, цепко хватая за бок: «Да расслабься ты, всем всё равно, какая ты там внутри».
Потом пришли врачи, анализы и гормоны. Маленькие, безликие таблетки. Доктор, женщина с усталыми глазами, говорила: «Побочки возможны. Прибавка в весе. Но это лучше, чем альтернатива». Гормоны действовали как тихие оккупанты. Они не ломали, они перестраивали. Клетка за клеткой. Анна ждала, что когда режим падёт, её территория сама собой вернётся в прежние границы. Но оккупанты ушли, оставив после себя другую страну — болотистую, незнакомую, с размытыми контурами.
День, когда любимое синее платье с пионами не сошлось на спине, она помнила в деталях. Стояла перед зеркалом в спальне родителей (своего полноценного зеркала у неё тогда не было), и тонкая молния упёрлась в плотную плоть, отказываясь двигаться дальше. Она тянула, кожа покраснела, больно впивались зубцы. В глазах стояли слёзы бешенства и стыда. Новые, дорогие, купленные «на будущее» кожаные брюки не налезли даже на бёдра. Она сидела на полу среди разбросанной, предавшей её ткани и ревела, давясь тихими, горловыми звуками, чтобы не услышали в соседней комнате.
— Что тут у нас? — вошла мать, хмурясь. Увидела. Вздохнула. — Ну что ревешь? Отдай кому-нибудь. Или выбрось. Надо было меньше булок есть, пока на таблетках сидела.
Анна раздала всё. Быстро, сгоряча, почти швыряя в руки немного смущённым подругам и дальним родственницам. «Тебе отлично!» — говорили они, и она видела в их глазах неловкость. Продать не пыталась — стыд был сильнее.
Потом были пять лет жизни в теле незнакомки. Она покупала одежду в отделах «plus size» — безликие балахоны, тёмные, скрывающие. Шорты, короткие юбки, облегающие платья исчезли. Диеты длились неделю, максимум две. Она срывалась, съедала полторта ночью, стоя у холодильника, а потом ненавидела себя до тошноты. Полюбить это новое тело? Это было равносильно признанию поражения.
Замужество с Максимом казалось логичным шагом на этой болотистой почве. Он был большим, добрым, таким же неуклюжим в этом мире. Их роман строился на совместных ужинах. Пицца, паста, жареная картошка. Они молча жевали перед телевизором, и их тела, соприкасаясь на диване, не разжигали страсть, а напоминали о взаимном утешении в несчастье. Секс был тихим, быстрым, почти стыдливым.
— Мы же похожи, — как-то сказал Максим, обнимая её за толстые плечи. — Нам друг с другом… спокойно.
Но спокойствие было похоже на сон. Пробуждение наступило с острой, скручивающей болью под рёбрами. Врачи, белые халаты, ультразвук. Холецистит. Панкреатит. Гастрит. Список читался как обвинительный приговор.
— Дальше — хуже, — сказала гастроэнтеролог, женщина лет пятидесяти с умными, пронзительными глазами. — Или меняете жизнь, или следующие этап — стационар и строгая диета до конца дней. А конец дней, простите, может наступить раньше, чем вы думаете.
Война. Тихая, ежедневная, без пафоса. Она объявила её себе. Купила кухонные весы, завела тетрадку. Рассчитывала КБЖУ с точностью бухгалтера. Отказалась от сахара, масла, всего жареного и острого. Готовила на пару, тушила, запекала. Ела дробно, по часам. Единственное, что она себе позволяла — долгие прогулки. Шла по парку, по спальным районам, слушала аудиокниги и думала. Думала о том, что тело, которое она так ненавидела, оказалось единственным, что у неё есть. И оно болит. И его нужно спасать не для красоты, а для простого, физического выживания.
Она вышла из той войны другой. Не просто похудевшей. Изменилась осанка, взгляд. Весы показывали заветную цифру, но важнее было то, как сидели на ней старые джинсы, купленные в отчаянии в самом начале «новой эры». Они были велики. Она впервые за долгие годы купила платье. Не балахон, а платье — с талией и разлетающейся юбкой.
Сергей появился как раз тогда, на корпоративе у общих знакомых. Не мужчина мечты, а просто мужчина. Седоватый, с обветренным лицом инженера, который много времени проводит на объектах.
— Ты не похожа на этих куриц, — сказал он на втором свидании, кивая в сторону девушек с массивным макияжем в баре. — Ты симпатичная. Настоящая.
Слово «симпатичная» ударило её в солнечное сплетение. Не «интересная», не «умная», а «симпатичная». Про тело. Про форму. Оно было простым, мужским, и от этого — невероятно ценным.
Они съехались быстро, по расчёту и одиночеству. И очень скоро обнаружилась бездна.
— Зачем тебе эта травяная бурда? — ворчал Сергей, видя её ужин — гречу с овощами и куриной грудкой. — Живём один раз. Давай шашлык закажем.
—Я не могу, — отвечала Анна. — Мне потом плохо будет.
—Ну и сиди на своей диете. Я нормально поем.
Он включал футбол на полную громкость, она уходила в спальню с книгой. Он мечтал о даче и машине покрупнее, она — о тишине и поездке в горы, куда он ехать отказывался.
— Мы с тобой, Анна, как инь и ян, — сказал он как-то, сидя на кухне с пивом. — Только, похоже, мы не дополняем, а взаимно уничтожаем. Надо расходиться. Пока не перегрызли друг другу глотки.
Она кивнула. Не потому что соглашалась, а потому что чувствовала то же самое. Совесть не мучила, дело было в другом.
Сцена в баре. Первая трещина.
Она зашла выпить кофе после работы. Бармен, парень с хищными бровями и татуировкой на сбритом виске, ловко жонглировал шейкером.
— Тебе не кофе, тебе что-то покрепче надо, — сказал он, глядя прямо на неё. — Чтобы глаза горели. А то слишком серьёзная.
— Спасибо за диагноз, — сухо ответила она.
— Не за что. Меня Витя зовут. Ты когда без этого строгого костюма — вообще, наверное, огонь.
Она покраснела и ушла. Но фраза «вообще огонь» жужжала в ушах, как навязчивый мотив. Никто так не говорил. Никогда.
Сцена с дальнобойщиком. Первое падение.
Её машина сломалась на трассе, ведущей к даче. Он остановился на своей фуре, массивной, заляпанной грязью. Помог отогнать на обочину. Звали Олег. Пахло от него соляркой, потом и чем-то мужским, животным.
— Доеду до поворота, там мастерская, — сказал он хрипло. — Подвезу.
В кабине было тесно. Он говорил мало, смотрел на дорогу. Потом, не глядя на неё, сказал:
— Мужик у тебя есть?
— Есть, — соврала Анна.
— Жалею. Ты, баба, сочная. Настоящая. Таких сейчас мало — все на диетах, кости да кожа. А в тебе жизнь.
Его слова были грубыми, примитивными. Они били прямо по её недавней войне, по всем её подсчётам калорий. Они обесценивали её победу и при этом — странным, извращённым образом — превозносили её. Он не спрашивал о её работе, о её мыслях. Он говорил о плоти. И эта плоть отзывалась глухим, постыдным гулом.
— Есть час до эвакуатора, — сказал он, сворачивая на проселочную дорогу к одинокому мотелю. — Скучно ждать.
Он не спрашивал «хочешь?». Он констатировал факт. И она, затаив дыхание, глядя на его огромные, засаленные руки на руле, кивнула.
В номере, на жёсткой кровати с колючим одеялом, было быстро, сильно и безлюбовно. Он ушёл, даже не спросив имени. Она стояла под ледяным душем, скобля кожу, но ощущение его ладоней, грубых и властных, будто впечаталось в неё. Это была не близость. Это был акт признания. Через унижение.
Сцена с соседом. Закрепление привычки.
Молодой парень из квартиры напротив, студент. Забежал одолжить соль. Увидел её в домашних легинсах и свободной футболке.
— О, Анна, а вы… в отличной форме, — ухмыльнулся он, оценивающе водя взглядом.
— Спасибо, Коля, — сухо ответила она, протягивая пачку.
— Я давно замечаю… Вы очень… Ну, в общем, если что — я через стенку. Муж ваш поздно возвращается?
Она захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. «Вы в отличной форме». Не «красивая», не «сексуальная». «В форме». Как спортсменка. Как объект. Это щекотало самое дно её души.
Через неделю, когда Сергей уехал в командировку, она сама постучала к нему. Под предлогом — узнать, не шумит ли вода в стояке. Он открыл в одних шортах. В его глазах вспыхнуло понимание и наглый интерес.
На её кровати, которую она застелила свежим бельём утром, он был молчалив и сосредоточен. Потом сразу ушёл, сославшись на пары. Она снова сменила бельё. И впервые поймала себя на мысли: «А что, если завтра ещё кто-то?»
Диалог с психологом. Попытка понять.
Она записалась к специалисту. Молодая женщина с мягким голосом.
— Я не узнаю себя, — сказала Анна, глядя в ковёр. — Я всегда была принципиальной. Для меня измена была немыслима. А теперь… Я как будто наблюдаю за собой со стороны. Вижу, что это грязь, саморазрушение. Но когда они смотрят, когда говорят такие вещи…
— Какие вещи, Анна?
— Что я «настоящая». «Сочная». Что я «огонь». Глупости, пошлость. Но мне… мне это нужно. Как вода в пустыне. Я всю жизнь была невидимкой. Тенью. А теперь меня видят. Только видят не меня, а…
— Оболочку, — тихо закончила психолог.
— Да. И эту оболочку хотят. И я разрешаю. Потому что лучше такое внимание, чем никакого. Я знаю, что это болезнь. Но лекарства я не вижу.
Она не пришла на следующий сеанс.
Сцена с Артёмом. Падение на дно.
Он написал ей в соцсети. «Привет, одноклассница! Слышал, ты в моём районе живешь. Заскочить на чай?» Артём. Тот, кто в школе не травил её, но и не защищал. Просто был. Нейтральная территория.
Он пришёл с бутылкой хорошего красного вина. Повзрослевший, с легкой сединой у висков, в дорогом, но небрежном свитере. Говорили о старом учителе литературы, о снесённом спортзале, о тех, кто уехал.
— А помнишь, ты всегда на задней парте сидела? — сказал он, наливая ей второй бокал. — Такая тихая. Я думал, ты просто высокомерная.
— Я боялась, — честно призналась Анна.
— Зря. Ты всегда была интересной. А сейчас… — он откинулся на спинку дивана, изучая её. — Сейчас ты просто потрясающая. В тебе такая сила появилась. Уверенность.
Слова «интересная» и «сила» опьянили её сильнее вина. Вот он — свидетель. Тот, кто видел «до». Его вердикт был важен как приговор высшей инстанции. Он подтверждал, что трасформация состоялась. Что она не обман зрения.
Его поцелуй был нежным, не похожим на грубые атаки других. Он шептал: «Ты прекрасна… Я всегда тебя замечал…» Это была красивая ложь, в которую она отчаянно хотела верить. В порыве, в этой иллюзии близости, всё произошло само собой. Без мыслей, без расчёта. И, о ужас, без защиты.
Утром он ушёл, поцеловав её в лоб, как ребёнка. «Позвоню», — сказал. Она знала, что не позвонит.
Спустя время тишина в квартире была оглушительной. Она села на пол в гостиной, обхватив колени. В голове, чётко, как титры, всплывали симптомы: выделения, зуд, температура, высыпания. Она погуглила. Мир сузился до медицинских статей и форумов, полных паники. Её тело, этот желанный, «потрясающий» объект, теперь было потенциальным сосудом для болезни, для смерти. Паранойя сжала виски ледяными клещами.
Она подошла к старому зеркалу в прихожей. В нём отражалась женщина с идеальной фигурой, в дорогом халате, с лицом, искажённым страхом и самоотвращением. Красивая оболочка. Пустая, треснувшая изнутри скорлупа.
Анна медленно подняла руку. Не для того, чтобы поправить волосы. Она сжала пальцы в кулак, ощущая, как ногти впиваются в ладонь. А потом, со всей силы, со всей накопленной за жизнь ненависти — к себе, к ним, к этому проклятому, желанному телу — ударила по стеклу.
Звон был сокрушительным. Трещина, похожая на молнию, рассекла её отражение на десятки острых осколков. В каждом кусочке кривилось её искажённое лицо — то юное и испуганное, то расплывшееся и несчастное, то холодное и развратное. Из порезанных костяшек пальцев сочилась алая кровь, медленно стекая по позолоченной раме.
Боль была острой, чистой, настоящей. Физической. Она смотрела на разбитое зеркало, на эти бесчисленные, несовместимые части себя, разбросанные в хрустальной крошке. Остановиться она не могла. Путь назад, к той тихой, невидимой девочке, был отрезан. Путь вперёд вёл в трясину, где её ждали только чужие, жадные взгляды и тихий шелест гигиенической упаковки в поликлинике.
Но впервые за много месяцев она что-то почувствовала, кроме онемения и похоти. Это была боль. И в ней, парадоксальным образом, теплилась искра жизни. Уродливая, окровавленная, но её. Она медленно сжала окровавленную ладонь, чувствуя, как боль пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. Кошмар не кончился. Он просто стал отчётливо виден, во всех своих уродливых, разбитых подробностях.