— Разводись, сынок. Немедленно. Пока детей нет.
Мать сидела на кухне в своём неизменном синем халате и накручивала на палец край вафельного полотенца. Я стоял у окна и смотрел на двор, где соседский кот Барсик охотился на голубей.
— Мам, из-за чего вообще? Мы просто поругались.
— Просто? — она вскинула брови. — Сашенька, она тебя рубашкой в лицо бросила! Это унижение!
Я вздохнул. Рубашка действительно прилетела мне в физиономию вчера вечером. Вместе с парой носков и моими же словами: "Сам, значит, стирать не будешь?"
— Мы оба наговорили лишнего.
— Знала бы, какая она на самом деле — отговорила бы от этого брака, — мать встала и принялась разливать чай по чашкам. — Я ведь сразу видела, что девочка не та. Но ты влюблён был, как дурак. А я молчала, чтобы не испортить отношения.
Чай оказался слишком горячим. Я обжёг губы и чертыхнулся.
Эта история началась три дня назад. Или три года — если считать с момента нашей свадьбы. А может, ещё раньше, когда мы с Олей стояли в очереди в кофейню, и она случайно пролила свой капучино мне на кроссовки. Тогда она засмеялась так искренне, что я влюбился, не успев даже разозлиться.
Мама была против с первого дня знакомства.
— Какая-то легкомысленная, — шептала она отцу, думая, что я не слышу. — Вся в этих джинсах обтягивающих, волосы распущены. И смеётся громко. Неприлично.
Отец только посмеивался в бороду и молчал. Он вообще предпочитал молчать, когда мать начинала свои монологи.
Олю я привёз домой на второе свидание. Наверное, это была ошибка — слишком рано. Но мне хотелось, чтобы она увидела, откуда я родом, поняла мою семью. Я представлял, как мы все вместе сидим за столом, мама достаёт свой фирменный пирог с яблоками, и Оля восторгается.
Реальность оказалась другой.
— Чай с сахаром? — спросила мама, демонстративно не глядя на Олю.
— Спасибо, без сахара, — Оля улыбнулась.
— Странно, — мама поморщилась. — Все нормальные девушки сахар любят.
Я поперхнулся чаем.
— Мам, что за странности?
— Да ничего, ничего, — она отмахнулась. — Просто наблюдение.
Оля сжала мою руку под столом. Я чувствовал, как напряглись её пальцы.
После той встречи она долго молчала по дороге домой. Потом вдруг спросила:
— Твоя мама всегда такая?
— Какая?
— Колючая.
Я не нашёлся, что ответить. Да, колючая. Но это же моя мама.
Свадьбу мы сыграли тихо, почти без гостей. Мама долго плакала в туалете загса, а когда вышла, сказала: "Ну что ж, раз решили — живите". Прозвучало как приговор.
Первый год мы снимали квартиру на окраине. Однушка с видом на промзону и вечным запахом жареной рыбы от соседей. Но нам было хорошо. Оля готовила что-то немыслимое из трёх продуктов, я чинил протекающий кран и матерился, когда вода брызгала в лицо. Мы смеялись, занимались любовью на старом диване и строили планы.
Мама звонила каждый день.
— Сынок, ты поел? А она готовит тебе нормально? А бельё стирает? Не забывай, что у тебя аллергия на порошки с отдушками.
— Мам, у меня нет аллергии.
— Как это нет? В детстве была.
— Мне тридцать лет, всё прошло.
— Не говори так, ты же знаешь, что болезни возвращаются.
Однажды Оля не выдержала. Мы ужинали, когда зазвонил телефон. Снова мама. В пятый раз за вечер.
— Может, не будешь брать? — тихо сказала Оля.
— Это мама.
— Я знаю. Поэтому и спрашиваю.
Я взял трубку. Мама интересовалась, не забыл ли я купить носки. Оля демонстративно встала из-за стола и ушла в комнату.
Когда я закончил разговор, она сидела на подоконнике и смотрела в окно.
— Прости, — я подошёл сзади, обнял её за плечи.
— За что?
— Ну... мама иногда перегибает.
— Иногда? — Оля обернулась. — Саша, она звонит тебе десять раз в день. Спрашивает, что я готовлю, как стираю, чем убираюсь. Я чувствую себя под контролем.
— Ей просто важно знать, что у меня всё хорошо.
— А мне важно, чтобы у нас была своя жизнь. Понимаешь разницу?
Я понимал. Но не хотел признавать.
Скандал случился в воскресенье. Мы должны были приехать к маме на обед. Оля с утра была на взводе.
— Я не поеду.
— Почему?
— Потому что не хочу слушать в сотый раз, что моя запеканка суховата, а котлеты недостаточно пышные.
— Оля, ну это же семья.
— Твоя семья. Я пока не чувствую себя её частью.
Я разозлился. Сказал что-то про неблагодарность и эгоизм. Она ответила, что я маменькин сынок, который не может отличить заботу от манипуляции. Потом схватила мою рубашку, которую собиралась гладить, и швырнула мне в лицо.
Я ушёл хлопнув дверью. Поехал к маме один.
И вот теперь сижу на этой кухне, пью обжигающий чай и слушаю, как мама перечисляет Олины недостатки.
— Она же даже пирогов не печёт! Какая из неё жена?
— Мам, мы живём в двадцать первом веке. Люди заказывают еду.
— Это всё отговорки. Знаешь, Сашенька, я вот подумала... может, оно и к лучшему, что у вас детей нет. Разведётесь — и проблем меньше.
Я поставил чашку на стол так резко, что чай расплескался.
— Мам, какой развод? Мы поссорились! Это нормально!
— Нормально? — она всплеснула руками. — Бить посуду, орать, швыряться вещами — это нормально?
— Никто ничего не бил. И не орал.
— Ну да, конечно. А рубашка сама прилетела, да?
Я встал.
— Знаешь что? Я действительно был дураком. Но не тогда, когда женился, а когда привёл Олю к тебе в первый раз. Надо было сразу понять, что ты никогда её не примешь.
— Сашенька!
— Нет, подожди. Ты всегда будешь находить недостатки. Потому что для тебя любая женщина рядом со мной — это угроза. Не моя жена должна соответствовать каким-то стандартам, а ты должна смириться, что я вырос.
Мама побледнела.
— Я только о твоём счастье...
— Ты о своём спокойствии. Чтобы я звонил каждый день, приезжал каждое воскресенье, рассказывал всё до мелочей. Но, мам, у меня своя жизнь.
Я вышел, не попрощавшись. Отец догнал меня у калитки.
— Погоди, сын.
Я обернулся. Он выглядел усталым.
— Отец, прости, я не хотел грубить, но...
— Не передо мной извиняйся, — он прикуpил сигарету. — Она успокоится. Всегда успокаивается.
— А ты как живёшь с этим?
Он усмехнулся.
— Привык. Да и характер у неё такой — беспокойный. В молодости я думал, что любовь всё сгладит. Не сгладила. Но научился не принимать близко к сердцу.
— И это называется браком?
— Это называется жизнью, — отец затянулся. — Знаешь, какая разница между моим поколением и твоим? Мы терпели и считали это добродетелью. Вы не терпите и считаете это слабостью. А истина, как обычно, где-то посередине.
— Что ты хочешь сказать?
— Поезжай домой. К жене. И разберитесь сами, без посредников. Без моей истеpичной супруги, без подруг, без советчиков. Вы двое — вот и решайте.
Я приехал домой поздно вечером. Свет в окнах горел. Оля сидела на полу в гостиной, разбирала какие-то коробки.
— Привет, — я остался стоять в дверях.
— Привет.
Она не подняла глаз. Я присел рядом.
— Это что?
— Твои старые вещи. Думала, может, выбросить что-то. Места вечно не хватает.
В её руках была моя школьная фотография. Я, семнадцатилетний, с дурацкой причёской и глупой улыбкой.
— Какой ты смешной был, — она улыбнулась.
— Был?
— Стал серьёзнее.
— Это плохо?
Оля пожала плечами.
— Не знаю. Иногда мне кажется, что мы стали слишком серьёзными. Забыли, как просто быть вместе, без всех этих... осложнений.
Я взял её руку.
— Мама сказала, что мне надо с тобой развестись.
Оля вздрогнула.
— И?
— И я послал её... ну, в общем, нагрубил. Сказал много лишнего.
— Саша...
— Подожди. Я хочу сказать кое-что. Моя мать никогда не полюбит тебя. Потому что в её картине мира я должен быть рядом с ней, а не с кем-то ещё. Это её проблема, а не твоя. И уж точно не наша.
Оля молчала. По её щеке скользнула слеза.
— А я устала бороться, — тихо сказала она. — Устала доказывать, что я достаточно хороша. Что умею готовить, стирать, гладить. Я просто хочу быть собой.
— И я хочу, чтобы ты была собой.
— Но твоя мать...
— Я люблю свою маму — она меня родила и воспитала. Но жить буду с тобой. И если когда-нибудь придётся выбирать…
— Не надо, — Оля прижала палец к моим губам. — Не ставь ультиматумов. Просто... будь рядом. На моей стороне. Даже когда я бросаюсь рубашками.
Я засмеялся.
— Знаешь, она до сих пор в корзине лежит. Так и не погладила.
— Я специально. В знак протеста.
— Это серьёзный протест.
— Очень.
Мы сидели на полу среди старых коробок и фотографий, и мне вдруг стало легко. Отец был прав — надо было разбираться самим. Без свидетелей и судей.
— Ты знаешь, что самое странное? — сказала Оля. — Я ведь понимаю твою маму. Она боится меня, потому что боится потерять тебя. А я боюсь её по той же причине. Мы обе любим одного человека и не понимаем, как это делать, не мешая друг другу.
— Может, со временем...
— Или не может. И это тоже нормально. Главное, чтобы мы с тобой были на одной волне.
Я поцеловал её. Долго, как в тот день у кофейни, когда она смеялась над моими кроссовками.
Мама не звонила три дня. Потом всё-таки позвонила, голос был натянутый.
— Сынок, как дела?
— Нормально, мам.
— Ты... извини, если что не то сказала. Я переживала.
— Я знаю.
— Она... Оля... как она?
— Хорошо. Рубашку так и не погладила, если что.
Мама помолчала, потом неожиданно рассмеялась.
— Упрямая.
— Да уж.
— Ладно. Приезжайте как-нибудь. Я пирог испеку.
Повесив трубку, я подумал: вот оно — не прощение, не принятие. Просто перемирие. Хрупкое, как мамин фарфоровый сервиз, который мы боялись трогать в детстве. Но перемирие — это уже что-то.
Оля вышла из душа, завёрнутая в полотенце.
— Это была твоя мама?
— Угу. Зовёт в гости.
— И что ты ответил?
— Что подумаем.
Она села рядом, положила голову мне на плечо.
— Знаешь, а давай съездим. Но предупредим сразу: если начнутся претензии — уезжаем. Без скандалов, просто встаём и уходим.
— Договорились.
За окном стемнело. Барсик так и не поймал голубя — сидел на заборе и смотрел в небо, где птицы давно скрылись. Наверное, и он не понимал, зачем охотился, если даже не был голоден. Просто инстинкт.
Как у матери — держать сына при себе. Как у жены — защищать свою территорию. Как у меня — разрываться между двумя женщинами и не знать, как сделать правильно.
Но правильно, наверное, и не бывает. Бывает честно. И по любви.