– Это что, Макс?! Опять! Это уже третья за неделю! Ты мне прямо в глаза посмотри и скажи, чья это штучка!
Катя стояла посреди их маленькой кухни, вытянув перед собой руку с чёрным кружевным бюстгальтером. Пальцы дрожали. Лицо горело от слёз и ярости. Максим замер у порога с пакетом хлеба в руках. Его лицо вытянулось, глаза округлились.
– Откуда это? – выдавил он.
– Откуда, откуда! Из твоей машины откуда! Из-под сиденья достала, когда искала зарядку для телефона! – голос Кати сорвался на крик. – Ты хоть представляешь, как мне сейчас?! Мы полгода всего женаты, полгода, Максим! А ты уже...
– Катюш, я понятия не имею, как это там оказалось, клянусь тебе! – Максим бросил пакет на стол и шагнул к жене, но она отпрянула. – Я не знаю, чьё это! Может, кто-то из ребят подшутил на работе?
– Подшутил? – Катя засмеялась истерически. – Какая удачная шуточка! А прошлую неделю что, тоже шуточка была, когда я в бардачке трусики нашла? И позапрошлую, когда в кармане куртки платочек женский? Три раза, Макс! Три раза за две недели!
Максим провёл ладонью по лицу. Усталость навалилась свинцовой плитой. Он работал по двенадцать часов, крутился как белка в колесе, чтобы заработать на ремонт в их флигельке, на мебель, на нормальную жизнь. И вот теперь это. Измена. Обвинения. Он даже думать не мог ни о какой другой женщине. У него одна была. Одна-единственная. Его Катенька, его девочка. Только вот она сейчас смотрела на него как на предателя.
– Я не изменял тебе, – твёрдо сказал он. – Никогда. И не изменю.
– Тогда объясни, как это барахло попадает в твою машину! – Катя швырнула бюстгальтер на стол. Чёрное кружево легло между хлебом и солонкой, словно насмешка над их бедной, но честной жизнью.
Максим молчал. Объяснить он не мог. Это и правда было странно. Слишком странно. Словно кто-то нарочно подбрасывал улики. Но кто? И зачем?
За окном послышался скрип калитки. Максим глянул на двор. Через узкую тропинку между кустами смородины к главному дому шла Нина Степановна. Тёща. Старая женщина в выцветшем платке и застиранном халате. Она несла авоську с овощами из магазина «У дома». Увидев свет в окне флигелька, она остановилась, постояла, глядя в их сторону, потом медленно двинулась дальше.
– Может, спросим у твоей мамы? – неожиданно для себя сказал Максим. – Она вечно во дворе крутится, может, видела кого?
Катя поморщилась.
– Не трогай маму. Ей и так тяжело. Одна живёт, здоровье плохое. Ей восемьдесят один год, Макс! Не надо её волновать нашими... этими делами.
Вот это и было главной проблемой. Нина Степановна. Старая, больная, но железная женщина, которая с самого начала была против их брака. Когда Катя объявила, что выходит замуж за Максима, мать устроила скандал на всю улицу Вишнёвую. Кричала, что дочь губит свою жизнь, связываясь с парнем из бедной семьи, без образования, без перспектив. Что Максим её обманет, бросит, что все мужчины одинаковые. Что рано ещё, зелёная совсем.
Катя тогда не послушалась. Вышла замуж. Они поселились в новом кирпичном флигеле, который Максим сам достроил на участке тёщи. Общий двор. Общая калитка. Нина Степановна в старом деревянном доме под номером пятнадцать, они в новом, метрах в двадцати от неё. Близость была вынужденной. Других вариантов не было. Снимать жильё денег не хватало. Максим работал водителем в фирме «Быстрая доставка», получал копейки. Катя училась в техникуме на бухгалтера, подрабатывала в кафе по выходным. Как же они будут жить, всё время спрашивала у Кати мать. Без поддержки, без помощи. Материнское сердце чувствует беду.
Катя села на табуретку и уткнулась лицом в ладони. Плечи её вздрагивали. Максим подошёл, осторожно обнял.
– Не плачь. Мы разберёмся. Я найду, кто это делает. Может, камеру в машину поставлю.
– Камеру, – глухо повторила Катя. – У нас денег на нормальную еду нет, а ты про камеру говоришь.
Она оттолкнула его руки и ушла в спальню. Дверь захлопнулась. Максим остался один на кухне, глядя на чёрный бюстгальтер на столе. Размер примерно подходил Кате. Но это было не её. Она таких не носила. Да и вообще, откуда у неё взялись бы чужие вещи?
На следующий день, вернувшись с работы, Максим обнаружил, что Катя сидит у матери. Он заглянул в окно старого дома и увидел их на кухне. Нина Степановна заваривала чай, Катя сидела, обхватив кружку обеими руками, и говорила, говорила. Лица не было видно, но по сгорбленной спине, по тому, как она качала головой, Максим понял: она рассказывает матери про находки.
Он не стал заходить. Развернулся и пошёл к машине. Его старая синяя «Лада-Калина» стояла под навесом. Максим сел за руль и начал методично обыскивать салон. Бардачок. Карманы дверей. Под сиденьями. Багажник. Ничего. Он даже обрадовался. Может, всё, прекратилось. Может, кто-то и правда пошутил, и теперь шутки кончились.
Но на следующее утро, когда Максим полез за документами в бардачок, пальцы наткнулись на что-то скользкое и шелковистое. Он вытащил красный кружевной трусик. Тонкий, почти прозрачный. Явно не Катин. Катя таких не носила. Она предпочитала простое хлопковое бельё из магазина.
Максим сжал находку в кулаке. Ярость и бессилие душили горло. Кто это делает? Кто?!
Он вернулся во флигель. Катя одевалась на учёбу. Увидев его лицо, она замерла.
– Опять? – тихо спросила она.
Максим протянул трусик. Катя посмотрела, и её лицо стало каменным.
– Значит, я не ошиблась. Значит, правда у тебя кто-то есть.
– Катя, нет! Это кто-то подкидывает, я тебе говорю!
– Кто?! Кто будет этим заниматься? Ты сам слышишь, что говоришь? Кто-то специально покупает женское бельё и таскает его в твою машину? Зачем? Чтобы нас разругать? Кому это нужно?
Максим открыл рот, но ничего не сказал. Действительно, кому? У него не было врагов. На работе отношения с ребятами нормальные. Никаких конфликтов. Да и вообще, кто полезет в чужую машину?
– Может, замок меняй, – предложила Катя язвительно. – Раз к тебе так и лезут чужие тётки.
Она схватила сумку и вышла, хлопнув дверью. Максим остался один. Он сел на диван и уставился в стену. Всё шло наперекосяк. Молодая семья, любовь, надежды на будущее. Теперь недоверие, скандалы, слёзы. Как будто кто-то методично разрушал их брак. По кирпичику. По детали.
Вечером Нина Степановна постучалась к ним. Максим открыл дверь. Тёща стояла на пороге с кастрюлькой борща и виноватой улыбкой.
– Максимушка, сынок, я тут борщу сварила, несу вам. Катюша моя совсем замоталась, не до готовки ей. Возьми, покушайте.
– Спасибо, – сухо ответил Максим.
Нина Степановна прошла на кухню, поставила кастрюлю на стол. Огляделась. Её острый взгляд скользнул по комнате, задержался на красном трусике, который Максим так и не убрал.
– Ой, – протянула она. – А это что такое?
Максим молчал. Нина Степановна подошла ближе, взяла трусик двумя пальцами, словно что-то грязное.
– Максим, – голос её был мягким, почти сочувствующим. – Я, конечно, не в свои дела лезу, но... это не Катино, правда?
– Не её, – глухо признал Максим.
Старая женщина вздохнула. Покачала головой. Села на табуретку.
– Я ведь боялась. Материнское сердце чувствовало. Говорила Катеньке, рано тебе замуж, зелёная ещё. И мужчина твой молодой, горячий. Мужчины в его годы... да ещё из такой семьи... они все гулены, Максимушка. Все. Не обижайся, но это правда жизни. Отец твой тоже был гулёной, все на посёлке знают. Яблоко от яблони.
Максим почувствовал, как кровь ударила в виски. Оскорбление отца он стерпеть не мог.
– Нина Степановна, не надо про отца. Он умер пять лет назад, и он был хорошим человеком.
– Хорошим, хорошим, – закивала тёща. – Только семью бросил, когда тебе десять было. А мать твоя спивалась потом. Я всё помню, Максим. Не обижайся, но я за дочь свою боюсь. Она у меня одна. Единственная. Я её в двадцать лет родила, с мужем моим Степаном тридцать счастливых лет прожила. А теперь вот одна осталась. И Катюша моя тоже одна останется, если ты её бросишь.
– Я не брошу её! – сорвался Максим. – И не изменяю я ей! Это кто-то подбрасывает, понимаете?! Кто-то нарочно!
Нина Степановна встала. Её морщинистое лицо выражало жалость и снисходительность.
– Ну-ну, сынок. Не кричи. Я тебя понимаю. Трудно признаться. Но лучше честно, чем так. Катюша страдает. Я вижу. Каждый день к себе приходит, плачет. Доверие в отношениях, Максим, это главное. А если его нет...
Она не договорила. Покачала головой, словно над больным, и ушла. Максим остался стоять посреди кухни, сжимая кулаки. Старая ведьма. Она радуется. Радуется, что у них разлад. Ей только того и надо, чтобы Катя от него ушла. Чтобы вернулась к матери, как послушная дочка. Чтобы жила под крылом до старости.
Следующие несколько дней были адом. Катя почти не разговаривала с Максимом. Спала отвернувшись. На работу уходила рано, возвращалась поздно. Вечерами сидела у матери. Максим пытался наладить контакт, но наталкивался на стену холода. Ревность в браке, осознал он, страшная вещь. Она разъедает всё. Даже любовь.
На работе ребята заметили, что Максим ходит мрачнее тучи. Один из водителей, Серёга, спросил, что случилось. Максим рассказал. Серёга засмеялся.
– Да ты чё, брат! Кто-то просто приколол тебя! Может, кто из наших? Ну, знаешь, как бывает. Пошутить решили.
– Три недели шутят? Каждые два-три дня новая находка?
Серёга задумался.
– Странно, конечно. Может, правда враг какой? Бывшая у тебя была?
– Не было никакой бывшей. Катя у меня первая и единственная.
– Тогда хз. Может, в полицию? Как доказать невиновность, если тебя обвиняют?
Максим отмахнулся. В полицию с такой ерундой не пойдёшь. Скажут, семейные дела сами решайте. Он решил действовать по-другому. В конце недели получил зарплату и купил на рынке старый смартфон. Дешёвый, но с камерой. Поставил его на приборную панель в машине так, чтобы снимало салон и дверь водителя. Включил запись и оставил на всю ночь.
Утром просмотрел запись. Ничего. Пустой салон, темнота, изредка блики от фонаря. Никто не подходил. Максим вздохнул с облегчением. Может, наконец прекратилось.
Но в обед, открыв машину, он обнаружил в кармане двери белый шёлковый платочек с инициалами «А.С.». Максим выругался вслух. Снова. Опять это проклятое бельё. Как оно попало туда, если ночью никто не подходил?
Тут его осенило. Днём. Оно попадает туда днём! Когда машина стоит во дворе, а он на работе. Или когда он дома, но не смотрит. Максим вернулся домой пораньше и снова поставил телефон на запись. Теперь так, чтобы снимало через лобовое стекло двор и главный дом Нины Степановны.
Вечером Катя не пришла ночевать. Максим позвонил ей. Она ответила холодно.
– Я у мамы. Мне нужно подумать.
– Катюш, пожалуйста, приди домой. Мы должны поговорить.
– О чём говорить, Макс? Ты каждую неделю приносишь домой чужие тряпки. Я устала. Устала плакать, устала не спать по ночам. Мама права. Она говорила, что ты обманешь меня. Я не слушала. А теперь...
– Катя, я не обманываю! Клянусь тебе!
– Тогда как это объяснишь?! Как?! – голос её сорвался на крик. – Я больше не могу! Понимаешь?! Не могу жить в этом кошмаре!
Она бросила трубку. Максим сжал телефон так, что побелели костяшки пальцев. Всё. Терять уже нечего. Либо он найдёт виновного, либо потеряет Катю. Навсегда.
На следующий день он остался дома. Сказался больным. Сидел в флигеле, наблюдая в окно за двором. Машина стояла под навесом. Телефон снимал. Около полудня Нина Степановна вышла из дома. Она несла пустое ведро к колонке, чтобы набрать воды для огорода. Прошла мимо машины, не глядя. Набрала воды. Вернулась. Максим проводил её взглядом. Ничего подозрительного.
Потом старая женщина снова вышла. На этот раз с тряпкой в руках, якобы протереть скамейку у крыльца. Огляделась. Медленно двинулась к машине. Максим напрягся. Нина Степановна подошла к «Калине», огляделась ещё раз, потом быстрым, неожиданно ловким движением открыла водительскую дверь. Замок был старый, открывался легко. Максим ахнул.
Старуха сунула руку в карман двери, что-то там оставила, закрыла дверцу и неторопливо пошла обратно к дому. Лицо её было спокойным, почти довольным.
Максим выскочил из флигеля и бросился к машине. Рывком распахнул дверь. В кармане лежал розовый кружевной носок. Он схватил его, развернулся, но Нина Степановна уже скрылась в доме.
Вечером Максим просмотрел запись. Там было всё. Каждое движение. Как тёща оглядывается, как открывает дверь, как подкидывает носок. Улика неопровержимая. Максим сохранил видео и позвонил Кате.
– Катюша, приди домой. Прошу. Мне нужно тебе кое-что показать.
– Максим, я не хочу...
– Пожалуйста. Это важно. Очень важно. Я знаю, кто всё это делал.
В голосе его была такая настойчивость, что Катя согласилась. Она пришла через полчаса. Лицо бледное, глаза красные. Максим усадил её на диван и включил видео на телефоне.
Катя смотрела молча. Сначала непонимающе. Потом лицо её менялось. Недоумение. Шок. Ужас. Когда запись закончилась, она медленно подняла глаза на Максима.
– Это... это мама?
– Твоя мама, – тихо подтвердил Максим. – Она всё это время подбрасывала бельё в машину. Чтобы ты мне не верила. Чтобы ты ушла от меня.
Катя молчала. Потом вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась. Не истерически, а тихо, безнадёжно. Максим обнял её, прижал к себе.
– Почему? – прошептала она сквозь слёзы. – Почему она так? Она же моя мама... Как она могла?
– Она хотела разрушить нашу семью. Она с самого начала была против нас.
Катя оттолкнула его и вскочила.
– Я пойду к ней. Прямо сейчас. Спрошу, как она посмела!
Максим попытался удержать её, но Катя вырвалась и выбежала из флигеля. Через двор, через кусты смородины, к старому деревянному дому. Максим пошёл следом. Уже стемнело. В окнах дома Нины Степановны горел свет.
Катя распахнула дверь без стука. Максим остался на крыльце, слушая.
– Мама! – крикнула Катя.
– Доченька, – отозвалась Нина Степановна из кухни. – Что случилось?
– Зачем ты это делала?! Зачем подкидывала бельё в машину Макса?!
Наступила тишина. Потом голос старухи, спокойный, почти ласковый.
– Я не понимаю, о чём ты, Катенька.
– Не ври! Мы тебя засняли! На видео всё есть! Как ты подходила к машине, открывала дверь, подкидывала эти... эти вещи!
Снова тишина. Максим заглянул в дом. Нина Степановна сидела за столом, сложив руки на коленях. Лицо её было непроницаемым. Катя стояла напротив, вся дрожала.
– Ну и что? – вдруг спокойно сказала старуха. – Да, это я. И что с того?
Катя ахнула.
– Как... как ты можешь так говорить?! Ты разрушала мою семью! Ты хотела, чтобы я ушла от мужа!
– Именно, – кивнула Нина Степановна. – Я хотела спасти тебя, дура ты набитая. Ты связалась с этим нищебродом, погубила себя. Тебе девятнадцать лет! Ты должна учиться, жить, радоваться! А ты привязалась к этому Максиму, который ничего из себя не представляет. Ни денег, ни будущего. Живёте в нищете. Я всю жизнь вкалывала, чтобы тебе всё дать, а ты вот так отплатила. Вышла замуж за первого встречного!
– Он не первый встречный! Я его люблю!
– Любовь! – фыркнула старуха. – Проходит любовь. Быстро. Останется что? Бытовые конфликты. Нищета. Измена мужа. Да, я придумала эту историю с бельём. Думала, ты одумаешься, уйдёшь от него. Вернёшься ко мне. Мы бы вдвоём жили спокойно. Я бы тебя содержала, помогала. А ты с этим... этим...
– Хватит! – закричала Катя. – Хватит, мама! Ты сошла с ума! Ты разрушила моё доверие к мужу! Я три недели думала, что он мне изменяет! Ты понимаешь, что ты натворила?!
Нина Степановна встала. Глаза её блеснули.
– Я сделала то, что должна была. Я твоя мать. Я лучше знаю, что для тебя хорошо. Вмешательство родственников в семью, говоришь? А кто, если не я, должен тебя защитить? Отец твой умер. Ты одна. И я одна. Мы должны быть вместе, а не с этим... этим чужаком!
Катя шагнула назад, словно от удара.
– Ты больна, – прошептала она. – Ты больна, мама. И я... я не знаю, что с тобой делать.
Она развернулась и вышла из дома. Максим обнял её на крыльце. Они молча пошли через двор обратно во флигель. За их спинами хлопнула дверь старого дома. Свет в окнах погас.
В флигеле они сидели на диване, обнявшись. Катя не плакала. Просто смотрела в одну точку. Максим гладил её по волосам.
– Что теперь будем делать? – тихо спросил он.
Катя помолчала. Потом подняла голову и посмотрела ему в глаза.
– Не знаю, Макс. Честно. Не знаю. Она моя мама. Единственная. Но она... она чудовище. Как мне с этим жить?
– Ты можешь порвать с ней, – осторожно предложил Максим.
– Она старая. Больная. Одинокая. Я не могу просто взять и бросить её.
– Но она пыталась разрушить нашу семью!
– Знаю. И это ужасно. Но она всё равно моя мать.
Максим сжал её плечи.
– Катюш, а нам что делать? Как нам дальше жить? Она не остановится. Ты же понимаешь? Она найдёт другие способы.
Катя кивнула. Слёзы снова потекли по её щекам.
– Понимаю. Но я не могу выбирать между тобой и ней. Это разрывает меня на части.
Они просидели так до глубокой ночи. Говорили. Спорили. Плакали. К утру так ничего и не решили. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и мучительный. Семейная драма, которая не имела простого решения.
На следующий день Катя ушла рано утром. Сказала, что пойдёт гулять. Подумает. Максим не стал её удерживать. Он сам нуждался в тишине и покое. Сел к окну и смотрел на двор. Старый деревянный дом Нины Степановны стоял молчаливый и угрюмый. Занавески на окнах были задёрнуты.
Около полудня во двор въехала машина. Из неё вышла Катя с чемоданом. Максим замер. Чемодан? Она что, собирается уезжать? Катя подошла к флигелю. Зашла внутрь. Максим встал ей навстречу.
– Катюш...
– Я еду к подруге, – сказала она, не глядя на него. – В город. На неделю. Мне нужно время. Подумать. Решить. Прости.
– Катя, постой...
Но она уже собирала вещи. Быстро, механически. Максим стоял и смотрел, как жена складывает в сумку одежду, косметику, учебники. Сердце его сжималось. Это конец? Она уходит?
Через двадцать минут Катя была готова. Взяла сумку. Подошла к Максиму. Посмотрела ему в глаза.
– Я тебя люблю, – тихо сказала она. – Но я не знаю, хватит ли этого. Не знаю, смогу ли я жить, зная, что моя мать такая... такая. И не знаю, смогу ли я выбрать тебя, если это будет означать потерять её.
– А если я попрошу тебя выбрать меня? – спросил Максим. – Мы же семья. Муж и жена. Это же важнее?
Катя покачала головой.
– Я не знаю, Макс. Правда не знаю. Дай мне время.
Она поцеловала его в щёку и вышла. Максим проводил её до калитки. Машина подруги увезла Катю. Он остался стоять на дороге, глядя вслед. Пыль оседала на асфальте. Улица Вишнёвая была пуста и тиха.
Вечером в дверь постучали. Максим открыл. На пороге стояла Нина Степановна. Лицо её было спокойным, почти торжествующим.
– Уехала, значит, – сказала она без предисловий. – Доченька моя. К подруге в город. Звонила мне, сказала.
Максим молчал. Смотрел на старуху, и ненависть клокотала внутри.
– Ты добилась своего, – глухо произнёс он. – Довольна?
Нина Степановна усмехнулась. Морщины на её лице углубились.
– Доволен будешь ты, Максим. Когда она от тебя уйдёт окончательно. Сейчас думает, мается. А потом поймёт, что я права. Что с тобой у неё нет будущего. И вернётся ко мне. Где ей ещё быть?
– Она моя жена.
– Пока жена, – холодно ответила старуха. – А завтра кто знает. Женщина, если ей в голову вбить сомнения, уже не будет прежней. Ты для неё теперь не опора, а источник боли. Она каждый раз, глядя на тебя, будет вспоминать эти три недели ревности и слёз. И рано или поздно не выдержит.
Максим шагнул вперёд. Нина Степановна попятилась.
– Убирайся, – тихо, но твёрдо сказал он. – И больше не подходи ко мне. И к моей машине не подходи. Иначе я в полицию заявлю. За порчу имущества. За вторжение. За всё, что только можно.
– Заявляй, – пожала плечами старуха. – Только толку не будет. Я старая. Восемьдесят один год. Что мне сделают? А Катюша всё равно не простит тебе, что ты на родную мать в суд подал.
Она развернулась и неторопливо пошла к своему дому. Максим захлопнул дверь. Сел на пол, прислонившись спиной к стене. Устало закрыл глаза. Истории из жизни для женщин, подумал он горько. Вот такие драмы и разыгрываются в обычных дворах, за обычными заборами. Люди ломают друг другу жизни, прикрываясь любовью и заботой.
Дни тянулись медленно. Катя не звонила. Максим ходил на работу, возвращался в пустой флигель. Готовил себе еду на старенькой плите, смотрел телевизор, засыпал в одиночестве. Каждый вечер он видел свет в окнах дома Нины Степановны. Старуха жила своей жизнью. Поливала огород, ходила в магазин «У дома», стирала бельё стиральным порошком «Снежинка», развешивала его на верёвках. Иногда она останавливалась и смотрела в сторону флигеля. Лицо её было непроницаемым.
Через неделю Катя наконец позвонила. Голос был усталым, но спокойным.
– Макс, привет.
– Катюш, как ты? Я так волновался.
– Нормально. Подумала много. Решила кое-что.
Сердце Максима забилось быстрее.
– И что ты решила?
Катя помолчала.
– Я не могу порвать с мамой. Понимаешь? Она моя мать. Единственная. Пусть она сделала ужасное, но она всё равно моя кровь. Моя семья.
Максим почувствовал, как внутри всё оборвалось.
– Значит, ты уходишь от меня?
– Не знаю, – честно ответила Катя. – Я хочу попробовать жить отдельно. Снять комнату в городе. Не с тобой. Не с мамой. Одна. Мне нужно разобраться в себе. Понять, чего я хочу. Кого я люблю больше. Или можно ли любить обоих, несмотря ни на что.
– Катя, мы же муж и жена...
– Знаю. Но ты видел, что случилось. Я не могу просто взять и забыть. Мне больно, Макс. Очень больно. Мне больно от того, что мама такая. И больно от того, что я три недели подозревала тебя. Мне нужно время. Можешь подождать?
Максим сглотнул комок в горле.
– Сколько?
– Не знаю. Месяц. Два. Может, больше.
– А если ты так и не решишь? Если не вернёшься?
– Тогда мы разведёмся, – тихо сказала Катя. – Но я хочу попробовать. Попробовать разобраться. Ты же хочешь, чтобы я вернулась не из жалости, а по-настоящему?
Максим закрыл глаза. Да, он хотел. Но страшно было отпускать. Страшно было, что она не вернётся.
– Хорошо, – выдавил он. – Жди. Сколько нужно.
– Спасибо, – прошептала Катя. – Прости меня, Макс. За всё. И за то, что я такая слабая. Не смогла сразу выбрать тебя.
– Ты не слабая. Ты просто... человек.
Они попрощались. Максим положил трубку и сел на диван. За окном сгущались сумерки. Во дворе зажёгся фонарь. Максим видел, как Нина Степановна вышла на крыльцо своего дома. Постояла, укутавшись в платок. Посмотрела в сторону флигеля. Потом медленно вернулась внутрь.
Прошёл ещё месяц. Катя изредка звонила. Рассказывала о работе, об учёбе, о том, как живёт в съёмной комнате в городе. Спрашивала про Максима. Он отвечал коротко. Работа нормально. Дом в порядке. Живу. Они не говорили о будущем. Не говорили о том, когда она вернётся. И вернётся ли вообще.
Максим чувствовал, как связь между ними слабеет. Как расстояние и время делают своё дело. Молодые они были. Молодые и зелёные. Не готовые к такому удару. Не готовые противостоять старой, упрямой женщине, которая решила разрушить их брак любой ценой.
Однажды вечером, когда Максим возвращался с работы, его остановила соседка, бабка Вера.
– Максим, – сказала она. – Ты уж прости, что встреваю. Но вот смотрю я на вас с Катюшей, и сердце болит. Молодые совсем, а уже такая беда.
– Ничего, бабка Вера. Справимся.
– Знаешь, – она понизила голос, – я тут с Ниной Степановной вчера разговаривала. У магазина встретились. Она мне такое наговорила про тебя. Что ты, говорит, гулёна, что Катюшу обманываешь, что она правильно сделала, что ушла. Я ей говорю, мол, Нина, да ты что несёшь? Максим парень хороший, работящий. А она в ответ: знаю, мол, знаю, что хороший, но всё равно не для моей дочери. Не ровня он ей. Бедный. Без перспектив. Вот такая она, Нина-то твоя.
Максим кивнул. Ничего нового. Тёща и на улице продолжала чёрнить его. Разрушала его репутацию. Сеяла сомнения в умах соседей. Отношения с тещей, думал он, могут стать настоящим кошмаром, если теща этого захочет. И Нина Степановна очень этого хотела.
В один из выходных Максим решил поехать в город. Навестить Катю. Он не предупредил её, хотел сделать сюрприз. Нашёл адрес общежития, где она снимала комнату. Поднялся на третий этаж. Постучал в дверь. Катя открыла. Увидела его и замерла.
– Макс... Ты зачем?
– Соскучился. Хотел увидеть тебя.
Она стояла в дверях, не приглашая войти. Лицо её было осторожным, закрытым.
– Не надо было приезжать без звонка.
– Почему?
Катя вздохнула.
– Потому что мне сложно. Я пытаюсь разобраться в себе, а ты... ты напоминаешь мне о том, от чего я пытаюсь отстраниться.
– От меня?
– От всего. От тебя. От мамы. От этой ситуации. Макс, мне нужно время. Я же просила.
Максим почувствовал, как внутри разливается холод.
– Ты от меня отказываешься, да? Ты уже решила.
– Нет! – Катя шагнула вперёд, схватила его за руку. – Нет, Макс. Я не решила. Я правда не решила. Но мне трудно. Очень трудно. Ты не представляешь, как. Я люблю тебя. Но я люблю и маму. И я не знаю, как примирить это в себе.
– Твоя мама нас разрушила.
– Знаю. Но она всё равно моя мать.
Они стояли в коридоре общежития. Вокруг сновали студенты. Кто-то смеялся. Кто-то ругался. Обычная жизнь. А у них всё рушилось.
– Что мне делать, Катя? – спросил Максим. – Ждать бесконечно? Или отпустить тебя?
Катя заплакала.
– Не знаю. Не знаю, Макс. Прости. Я сама не знаю.
Максим обнял её. Она прижалась к нему, и они стояли так, обнявшись, посреди шумного коридора. Два молодых человека, запутавшихся в сетях чужой злобы и своей слабости.
Максим уехал ни с чем. По дороге домой он думал. Думал о том, стоит ли ждать. Стоит ли надеяться. Или нужно отпустить Катю, дать ей свободу, дать ей право выбирать мать, если она этого хочет. Но он не мог. Любил слишком сильно. Молодая семья, их семья, была для него всем. Единственным светлым пятном в его трудной жизни.
Вернувшись домой, Максим обнаружил, что в почтовом ящике лежит письмо. От Нины Степановны. Он удивился. Зачем писать, если они живут в одном дворе? Вскрыл конверт. Внутри был листок, исписанный крупным старческим почерком.
«Максим. Я знаю, что ты меня ненавидишь. Понимаю. Но я сделала то, что должна была. Катюша моя дочь. Единственная. Я родила её, вырастила, всю жизнь на неё положила. А ты кто? Чужой человек. Пришёл, увёл её у меня. Я одна осталась. Старая. Больная. Скоро умру. Хочу, чтобы дочь рядом была. Это эгоизм? Может быть. Но у меня право есть. Материнское право. Ты молодой. Найдёшь себе другую. А у меня Катюша одна. Уйди сам. Не мучай её. Не заставляй выбирать. Уйди, и она вернётся ко мне. Мы будем жить спокойно. Вдвоём. Как раньше. Нина.»
Максим скомкал письмо и швырнул на пол. Ярость захлестнула его. Уйти? Оставить жену? Чтобы эта старая ведьма торжествовала? Никогда. Никогда он этого не сделает.
Он достал телефон и позвонил Кате.
– Катюш, твоя мать прислала мне письмо.
– Какое письмо?
– Она требует, чтобы я ушёл от тебя. Чтобы я освободил тебя для неё.
Катя молчала. Потом тихо спросила:
– И что ты ответишь?
– Я не уйду. Ты моя жена. И я буду бороться за тебя. За нас. Сколько бы времени это ни заняло.
– Макс...
– Нет, Катя. Я больше не могу молчать. Я устал ждать. Устал надеяться. Мне нужен твой ответ. Сейчас. Ты со мной или с ней?
– Это нечестно, – прошептала Катя. – Ты ставишь меня перед выбором.
– А что честно? Жить в подвешенном состоянии? Не знать, есть ли у нас будущее? Катя, я люблю тебя. Но мне нужна определённость. Или мы семья, или нет.
Катя заплакала.
– Дай мне ещё немного времени. Пожалуйста.
– Сколько? Неделю? Месяц? Год?
– Не знаю!
– Тогда я скажу тебе вот что, – Максим говорил твёрдо, хотя внутри всё дрожало. – Я дам тебе две недели. Ровно две недели. Потом приеду за ответом. И если ты скажешь, что не можешь выбрать, значит, ты уже выбрала. Не меня.
Он отключился. Руки тряслись. Он поступил жестко. Может быть, слишком жестоко. Но иначе нельзя. Иначе это затянется навечно. Эта неопределённость съест их обоих.
Две недели прошли в мучительном ожидании. Максим работал, возвращался домой, ел, спал. Автоматически. Катя не звонила. Он тоже не звонил. Они оба ждали. Конца. Или начала.
В назначенный день Максим поехал в город. Приехал к общежитию. Поднялся на третий этаж. Постучал. Катя открыла. Лицо её было бледным, глаза красными.
– Я решила, – сказала она без предисловий.
Максим замер.
– И?
Катя посмотрела ему в глаза. Долго. Потом тихо произнесла:
– Я выбираю тебя.
Максим не поверил своим ушам.
– Что?
– Я выбираю тебя, Макс. Я люблю маму. Но я не могу жить с тем, что она сделала. Она пыталась разрушить нашу семью. Она врала, манипулировала, причиняла боль. И я понимаю теперь, что это не любовь. Это собственничество. Эгоизм. Материнское право, о котором она говорит, не даёт ей права ломать мою жизнь. Я хочу вернуться. К тебе. Домой. Если ты ещё хочешь меня.
Максим обнял её так крепко, что она ахнула. Прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы.
– Конечно, хочу. Конечно.
Они стояли, обнявшись, и плакали оба. От облегчения. От счастья. От того, что кошмар, кажется, закончился.
Через час они ехали обратно на улицу Вишнёвую. Катя молчала, глядя в окно. Максим чувствовал её напряжение.
– Ты боишься встречи с матерью?
– Да, – честно призналась Катя. – Но я должна это сделать. Должна сказать ей, что вернулась к тебе. Что она проиграла.
Они приехали поздним вечером. Флигель встретил их темнотой. Максим включил свет, занёс вещи Кати. Она села на диван и смотрела по сторонам, словно заново узнавая дом.
– Я пойду к маме, – сказала она. – Сейчас. Пока не передумала.
– Хочешь, я пойду с тобой?
– Нет. Это я должна сделать сама.
Катя вышла. Максим смотрел в окно, как она идёт через двор к старому дому. Постучала. Дверь открылась. Нина Степановна стояла на пороге. Даже издалека было видно, как она удивилась.
Катя зашла внутрь. Дверь закрылась. Максим ждал. Ждал долго. Полчаса. Час. Из дома доносились голоса. Сначала тихие, потом громче. Потом крик. Кричала Нина Степановна. Максим не разбирал слов, но интонация была ясна. Ярость. Обида. Проклятия.
Наконец дверь распахнулась. Катя вышла. Шла быстро, не оглядываясь. За ней на крыльце стояла Нина Степановна. Старуха кричала:
– Пожалеешь! Пожалеешь, что выбрала его! Он тебя бросит, обманет, и ты вернёшься ко мне на коленях! Только я тебя уже не приму! Слышишь?! Не приму!
Катя не обернулась. Вошла во флигель. Максим обнял её. Она дрожала вся.
– Всё, – прошептала она. – Всё кончено. Она... она прокляла меня. Сказала, что я предала её. Что я для неё больше не дочь.
– Она не это имела в виду. Она просто в ярости.
– Нет, Макс. Она это имела в виду. Я видела её глаза. Она меня возненавидела. За то, что я выбрала тебя.
Катя заплакала. Максим гладил её по спине, целовал в макушку, шептал успокаивающие слова. Но внутри у него тоже было тревожно. Что теперь будет? Как они будут жить в одном дворе со старухой, которая их ненавидит?
На следующее утро, когда Максим вышел к машине, он обнаружил, что шины спущены. Все четыре. Он оглянулся на дом Нины Степановны. Занавески на окнах дёрнулись. Кто-то смотрел.
Максим вздохнул. Война продолжается. И неизвестно, сколько она продлится. Неизвестно, чем закончится.
Вечером он сидел с Катей на кухне. Они пили чай. Молчали. За окном стемнело. Где-то в темноте, в старом деревянном доме, жила старая женщина. Одинокая. Обиженная. Злая.
Катя вдруг заговорила:
– Может, нам уехать? Найти квартиру в городе. Снять. Работать вдвоём, накопить. Здесь мы не сможем жить спокойно. Мама не даст.
Максим задумался.
– Деньги. Нужны деньги. Много. На съём, на переезд, на жизнь. У нас их нет.
– Накопим. Я устроюсь на полный день. Ты попросишь прибавку. Мы справимся.
– Сколько времени это займёт? Полгода? Год?
Катя пожала плечами.
– Не знаю. Но у нас нет выбора. Если мы останемся здесь, она нас доведёт. Спущенные шины это только начало.
Максим кивнул. Она была права. Нина Степановна не остановится. Она будет мстить, вредить, разрушать. До последнего вздоха.
– Хорошо, – сказал он. – Накопим. И уедем. Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.
Катя взяла его за руку. Сжала крепко.
– Мы справимся, – прошептала она. – Правда?
– Справимся, – кивнул Максим.
Но в глубине души он не был уверен. Не был уверен ни в чём. Только в одном. Они вместе. Пока вместе. И это главное. Это единственное, что имеет значение.
А в старом доме через двор горел свет. Нина Степановна не спала. Сидела у окна и смотрела на флигель. На освещённые окна, за которыми её дочь и зять строили планы на будущее. Планы без неё.
Старая женщина усмехнулась. Наивные. Думают, уедут, и всё наладится. Но она не даст. Найдёт способ. Всегда можно найти способ. Материнская любовь, подумала она, бывает разной. Иногда она похожа на благословение. А иногда на проклятие. И Катюша её узнает, какой бывает материнская любовь, когда её отвергают. Узнает обязательно.
Нина Степановна затушила свет и легла спать. Спала она плохо. Снились дурные сны. Но наутро проснулась с твёрдым намерением. Война не окончена. Она только начинается.
А во флигеле просыпались Максим и Катя. Обнимались. Целовались. Шептали друг другу слова любви. И верили. Изо всех сил верили, что у них всё получится. Что они выстоят. Что любовь сильнее злобы. Сильнее мести. Сильнее даже материнского проклятия.
Но веры не всегда достаточно. Иногда нужно ещё и чудо. А чудес, как известно, не бывает. Бывают только люди. Слабые, грешные, запутавшиеся. И выбор, который они делают каждый день. Выбор между любовью и ненавистью. Между прощением и местью. Между будущим и прошлым.
И пока неизвестно, какой выбор сделают они. Максим, Катя и Нина Степановна. Три человека, связанные кровью и браком. Три человека, запертые в одном дворе на улице Вишнёвой. Три человека, которые ещё не знают, чем закончится их история.
Максим смотрел в окно на рассвет и думал:
– И что мы теперь будем делать, Катюш?
Катя прижалась к нему и ответила тихо:
– Жить. Просто жить. И надеяться.