Будильник прозвенел в семь утра. Как всегда, первой проснулась я. Тишину в спальне нарушал только ровный храп Максима, лежащего на спине. Я осторожно выбралась из-под одеяла, чтобы его не разбудить. «Пусть поспит, — автоматически подумала я. — Ему же на работу».
Кухня встретила меня бардаком с вечера: тарелки из-под пиццы, два пустых стакана от пива, крошки на столе. Видимо, муж смотрел футбол. Я вздохнула и принялась наводить порядок. Кофемашина, подаренная мне коллегами, зашипела, готовя мой латте. Его аромат был маленьким ежедневным ритуалом удовольствия, которое я разрешала себе.
— Алина, ты уже встала? — послышался из гостиной голос свекрови, Галины Петровны. — А можно мне чайку? И овсянку, без соли, ты же знаешь.
— Сейчас, Галина Петровна, — откликнулась я, уже ставя на огонь вторую кастрюльку.
Мой день, как и любой будний, был расписан по минутам. После завтрака для семьи — быстрый душ, макияж, и я уже сидела за своим компьютером в кабинете, вернее, в бывшей кладовке, которую я обустроила под рабочий угол. У меня был «дедлайн» — сдать клиенту проект интерьера коттеджа. Моя работа дизайнера приносила стабильно хорошие деньги, часто больше, чем официальная зарплата Максима в транспортной компании. Но в нашей семье эта тема как-то сама собой стала негласной.
К одиннадцати раздался шум из прихожей — Максим собирался на работу.
— Аля, где мои новые носки? — крикнул он.
—В тумбе, слева, — не отрываясь от экрана, ответила я.
—Спасибо, родная! Ты лучшая!
Через минуту он заглянул в кабинет, уже в пальто. Подошел, потрепал по волосам.
— Ну, я пошел. Деньги на карте оставил? На продукты и на мамины таблетки?
—Оставила, — кивнула я.
—Супер. Не уставай тут.
Он ушел. Я откинулась на спинку кресла. «Деньги на карте оставил». Фраза, которую я слышала постоянно. Он оставлял ровно треть от своей зарплаты, примерно пятнадцать тысяч. На питание на троих, на хозяйственные нужды, на лекарства его матери. Остальное, как он говорил, уходило на бензин, обеды и «мелкие расходы». А все крупные расходы — моя новая машина в кредит, который я сама и выплачивала, отпуск, ремонт в ванной — ложились на мои плечи. И почему-то это считалось нормой.
Вечером мы собрались за ужином. Я готовила запеченную курицу с овощами. Галина Петровна, не отрываясь от телесериала, накрывала на стол.
— Ох, Алина, пироги бы сегодня, а не эту курятину, — вздохнула она, садясь. — При Генадии Иваныче, покойничке, я каждый день с выпечкой управлялась.
—Мам, времена другие, — лениво отозвался Максим, листая ленту в телефоне. — Алина и так много работает. И курица полезная.
— Работает, работает, — проворчала свекровь. — А ты, Максимка, молодец, что семью обеспечиваешь. Сегодня премию получил, говорил? Вот это сын! Мужик в доме!
Максим довольно улыбнулся, наливая себе борща. Я застыла с салатницей в руках.
— Какую премию? — тихо спросила я.
—Да небольшую, — Максим отмахнулся. — За проект один. Маме к пенсии добавил немного, пусть порадуется.
Я посмотрела на Галину Петровну. Та сидела с таким торжествующим видом, будто ее сын только что покорил Эверест. Мне стало не по себе. Он получил премию. И даже не подумал обсудить со мной, на что мы могли бы ее потратить — может, на ту поездку, о которой я мечтала, или на новый холодильник. Он «добавил маме к пенсии». А ведь его мама уже пять лет жила с нами, не платя ни за что, и ее пенсия была ее личными «карманными» деньгами.
— А сколько премия? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
—Да сорок пять, мелочь, — сказал Максим, словно это и правда были копейки. — Не о чем говорить.
Сорок пять тысяч. Не о чем говорить. А я вчера считала копейки в кошельке, чтобы купить себе хороший крем для лица, и в итоге взяла дешевый аналог, потому что «надо экономить».
Я молча доела свой ужин. В голове стучало: «Сорок пять. Сорок пять. Пятнадцать на общий стол, а сорок пять — маме». Галина Петровна хвалила сына, он сиял. Я была фоном. Курочкой, которая исправно несет золотые яйца для всей этой семейной идиллии.
Помыв посуду, я зашла в кабинет, притворив дверь. Я не стала работать. Я села в кресло, обхватила колени руками и смотрела в темный экран монитора. В нем отражалось мое бледное лицо. И в этот момент, очень четко, из глубины усталости, которая копилась годами, пришла мысль: «Хватит. Хватит это терпеть».
Но я еще не знала, что одной этой мысли будет мало. Нужен будет по-настоящему мощный толчок, чтобы всё изменить. И этот толчок случится совсем скоро.
После того вечера прошло несколько дней. Мысль «Хватит» гудела во мне, как навязчивый мотив, но я заглушала ее привычной суетой. Работа, дом, бесконечный список дел. Я еще не была готова к разговору, но что-то внутри уже сломалось и перестало мириться.
Конфликт назрел в субботу утром. Я планировала посвятить день работе над срочным проектом, но меня разбудил громкий разговор из прихожей. Голос Максима был раздраженным и громким.
— Да не заводится и все тут! Вчера еще ездил, а сегодня — никак. Наверняка стартер или аккумулятор. Сплошная головная боль.
Я накинула халат и вышла из спальни. Максим, босой и в трениках, стоял в дверном проеме и что-то горячо обсуждал с Галиной Петровной, которая уже была полностью одета, будто ждала этого момента.
— А ты не дергай, сынок, ты спокойно, — причитала она. — Машины — они как люди, чувствуют нервы.
— Какие нервы, мам! У меня в понедельник важная поездка к клиенту в область! На такси разоришься.
Он заметил меня и его выражение лица мгновенно сменилось с раздраженного на расчетливо-просящее.
— Аля, проснулась! Беда у меня. Тачка встала колом.
—Жаль, — сказала я, направляясь на кухню, чтобы поставить чайник. — Вызовешь эвакуатор, отвезешь в сервис.
За моей спиной наступила тишина. Я почувствовала их обмен взглядами. Потом раздались шаги Максима.
— В сервис... Это же деньги, Алина. И время. Не факт, что быстро починят. А мне позарез нужно.
—Что ты предлагаешь? — спросила я, не оборачиваясь, насыпая чайные листья в заварочный чайник.
Он подошел вплотную, обнял меня за плечи. От него пахло сном и беспокойством.
— Предлагаю разумное решение. У тебя же машина новая, надежная. Ты сейчас в основном из дома работаешь. Давай я буду на твоей ездить, а ты... как-нибудь. На такси, если куда. Или с подругами. А на мою старую забьем, продадим потом на запчасти.
Я медленно повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Его предложение прозвучало так, будто он предлагал передать мне ручку, а не имущество стоимостью в полтора миллиона рублей, купленное на мой кредит.
— То есть, я должна отдать тебе свою машину, за которую я плачу каждый месяц по кредиту, а сама буду сидеть дома или платить за такси? — произнесла я настолько спокойно, насколько смогла.
— Ну не «отдать»! Временное пользование! Мы же семья, надо помогать друг другу. У меня заработок зависит от перемещений. А ты можешь и дома посидеть.
Галина Петровна, стоявшая в дверях кухни, тут же поддержала сына.
— Максим прав, Алина. Мужчина без машины — как без рук. Ты же не хочешь, чтобы он работу потерял? А твоя машинка в гараже простаивает. Не по-хозяйски это.
Меня начало трясти от внутренней ярости, но я взяла себя в руки. Это был мой шанс.
— Хорошо, — сказала я. — Давай обсудим, как семья. Давай сядем и наконец поговорим о нашем общем бюджете. Кто сколько зарабатывает, кто сколько тратит. И тогда решим, кто на чем ездит и как оплачивать ремонт твоей машины.
Лицо Максима вытянулось. Тема денег всегда была для него неприятной, особенно когда речь заходила о конкретике.
— Какой еще бюджет? У нас и так все общее.
—Нет, Максим, не общее, — возразила я, чувствуя, как крепнет моя решимость. — Я плачу за ипотеку на эту квартиру, которую купила до брака. Я плачу за свой кредит на машину. Я оплачиваю 80 процентов наших продуктов, коммуналки и всего остального. Ты оставляешь на быт пятнадцать тысяч, а остальное — твое. Это не общее. Это моя ноша.
Глаза Галины Петровны округлились от возмущения.
— Как ты можешь так считать, Алина! Это же сырость, меркантильность какая-то! Мы живем одной семьей, а ты — «я, я, я»! Мой Максим вкладывается в дом!
—Чем? — не выдержала я. — Конкретно, чем? Назовите хотя бы три крупные покупки за последний год, которые он сделал для дома на свои деньги. Не на наши общие, а на свои.
Наступила тяжелая пауза. Максим покраснел.
— Я... я создаю атмосферу! Я обеспечиваю тебе надежный тыл!
—Тыл? — я засмеялась, и в этом смехе прозвучала вся накопившаяся горечь. — Тыл, который съедает мой стейк из холодильника? Который не может даже вынести мусор, не напомнив десять раз? Это не тыл, Максим. Это иждивенчество.
Это слово повисло в воздухе, как пощечина. Максим побледнел. Галина Петровна ахнула и схватилась за сердце, делая вид, что ей дурно.
— Как ты смеешь! Моего сына, кормильца, иждивенцем называть! Да он день и ночь пашет! Ты ему всю жизнь испортишь своими упреками! Мы тебе всю душу вложили, а ты считаешь копейки! Жадина!
— Да, — тихо, но четко сказала я. — Пожалуй, я жадина. Жадина на свое время, свой труд и свои нервы. И с сегодняшнего дня я начинаю жадничать осознанно.
Я вышла из кухни, оставив их в состоянии шока. Сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я сказала это. Я начала этот разговор. И теперь назад пути не было. В голове уже складывались контуры плана. Нужны были не эмоции, а холодные цифры и железные аргументы.
Я закрылась в кабинете, прижалась спиной к двери и глубоко вдохнула. Из-за двери доносились приглушенные голоса: всхлипывания Галины Петровны и успокаивающий басок Максима. Они совещались. Теперь они знали — курочка, несущая золотые яйца, задумалась о том, чтобы покинуть клетку.
А следующая их выходка должна была окончательно переполнить чашу моего терпения. И она не заставила себя ждать.
Тишина после того скандала была тяжелой и натянутой, как струна. Максим и Галина Петровна несколько дней ходили по квартире, словно по минному полю, разговаривали со мной подчеркнуто вежливо, но в их глазах читались обида и недоумение. Казалось, они ждали, что я «одумаюсь» и вернусь в привычную роль безотказной Алины.
Я же, напротив, чувствовала странное облегчение. Проговоренная вслух правда освободила меня от давящей иллюзии. Я не стала сразу устраивать революцию, но внутренне готовилась к ней, собирая силы. Работа стала отдушиной, и я с головой погрузилась в проект, почти не выходя из кабинета.
Однажды в среду мне нужно было забрать образцы тканей у поставщика на другом конце города. Ключи от моей машины теперь лежали у меня в сумочке — я не предлагала их Максиму, а он, после моего отказа, не просил, устроившись хмуро на рейсовом автобусе. Галина Петровна провожала его каждое утро со вздохами о «неудобствах».
Вернувшись домой под вечер, я зашла в спальню, чтобы переодеться. Комнату явно не убирали с утра: на комоде у Максима лежала куча мелочи, ношенная футболка висела на спинке стула. Собрав вещи в стирку, я механически начала наводить порядок. Открыла ящик его тумбочки, чтобы сложить носки, и мой взгляд упал на смятый бумажный листок, выглядывавший из-под стопки маек. Это был не обычный чек из супермаркета, а длинная, плотная лента из магазина «Янтарь» — известной ювелирной сети.
Сердце екнуло. Я медленно вытащила чек. Дата — позавчерашняя. Сумма — восемнадцать тысяч семьсот рублей. Позиция: «Серьги золотые, 585 проба, с фианитами».
В голове пронеслась мысль, от которой на мгновение перехватило дыхание: он сделал мне подарок. Неуклюже, тайком, пытаясь, возможно, загладить конфликт. Какая-то теплая, слабая надежда шевельнулась внутри. Может, он все же услышал меня? Понял?
Я аккуратно положила чек на место, стараясь не мять его сильнее. Весь вечер ловила себя на том, что наблюдаю за мужем, жду какого-то знака, намека. Но Максим был как всегда: уставший, немного отстраненный, смотрел телевизор. Ничего не произошло.
На следующий день, в четверг, я закончила работу пораньше. Выходя из кабинета, я услышала в гостиной довольный голос Галины Петровны. Она разговаривала по телефону.
— Да, Леночка, представляешь! Сюрпризом таким меня порадовал! Говорит, мама, это тебе за твое доброе сердце... Да, золотые, с камешками, очень красивые... Нет, это он сам, со своей зарплаты, я же не беру у них ничего...
Я застыла в коридоре, прислонившись к стене. В ушах зашумело. Все внутри похолодело.
— Ну конечно, мой сыночек! Не чета некоторым, которые только считать умеют... Да, заходи в гости, покажу...
Я тихо отступила обратно в кабинет и закрыла дверь. Руки дрожали. Я подошла к окну и уставилась во двор, не видя его. Восемнадцать тысяч. Подарок маме. С «его зарплаты». Но ведь его зарплата, по его же словам, уходила на бензин, обеды и «мелочи». Откуда же взялись почти девятнадцать тысяч на серьги? Ответ пришел сам собой, горький и очевидный: из тех пятнадцати тысяч, что он «оставлял на быт». Из денег на продукты, на хозяйство, на мои же повседневные нужды. Он не просто сделал подарок. Он украл его у нашей, и без того хромой, общей жизни. У меня.
Вечером я не выдержала. Галина Петровна, сидя за ужином, действительно сверкала новыми серьгами. Они были крупными, бросающимися в глаза. Она то и дело поправляла волосы, чтобы их лучше было видно.
— Красивые серьги, Галина Петровна, — сказала я, и мой голос прозвучал странно ровно.
—О, спасибо, Алина! — она сияла, поворачивая голову. — Максимка моя радость подарил. Сам выбрал. У него вкус, не то что у некоторых.
Максим, сидевший напротив меня, потупил взгляд в тарелку.
— Максим, — обратилась я к нему. — А откуда деньги? Ты же говорил, что премия была сорок пять, и ты их маме отдал. Эти серьги почти за двадцать. Значит, была еще одна премия?
Он заерзал на стуле.
—Да какая разница, Аля? Накопил, отложил. Хотел сделать маме приятное.
—Накопил из наших общих денег на еду? — спросила я, и наконец в голосе прорвалась дрожь. — Из тех пятнадцати тысяч, которые я жду каждый месяц, чтобы купить продукты? Ты знаешь, что я в прошлый раз не взяла себе нужный крем, потому что считала каждую сотню? А ты «накопил» на серьги?
— Не начинай, — буркнул он. — Опять со своими счетами. Подарок не обсуждается.
—Обсуждается, когда он оплачен из моего кармана! — голос мой сорвался, и я вскочила из-за стола. — Это не подарок! Это воровство! Ты украл у нашей семьи, у нашего стола, чтобы купить дорогую безделушку! Пока я экономлю на всем, ты разыгрываешь из себя щедрого принца!
Галина Петровна вскрикнула.
—Какое воровство! Как ты смеешь! Он мой сын, он имеет право меня радовать! Ты просто завидуешь, что тебе таких не дарят!
—Мне? — я засмеялась истерически. — Да мне такие дарения даром не нужны! Мне нужен партнер, а не воришка, который грабит собственную жену, чтобы выслужиться перед мамочкой!
— Все, заткнись! — рявкнул Максим, тоже вставая. Его лицо исказила злоба. — Хватит оскорблять мою мать! Я работаю, я имею право распоряжаться своими деньгами как хочу!
—Какими СВОИМИ? — закричала я в ответ, впервые за многие годы не сдерживаясь. — Твоих денег хватает только на твой бензин! Все остальное — Я! Это моя работа, мои нервы, моя ипотека, мой кредит! Ты живешь в моем доме, ешь мою еду, а теперь еще и даришь на мои деньги подарки! Ты не муж, ты — содержанка! И она — твоя сообщница!
Последние слова вырвались стихийно, но, прозвучав, повисли в воздухе леденящей, неопровержимой истиной. Галина Петровна закатила истерику с воплями о «черной неблагодарности». Максим стоял багровый, сжав кулаки. Но я уже ничего не боялась.
Я развернулась и ушла в спальню, громко хлопнув дверью. Я не плакала. Во мне бушевал холодный, чистый гнев. Я села на кровать, смотрела в темноту и чувствовала, как рушится последняя иллюзия. Не было ни любви, ни уважения, ни даже простой благодарности. Был только расчет и наглое, беспредельное потребительство.
В ту ночь я не спала. А под утро, когда за окном посветлело, во мне созрело окончательное, кристально ясное решение. Пора заканчивать с диалогами. Пора объявлять войну. И вести ее не криками, а методами, которые они поймут гораздо лучше — цифрами, правилами и железной волей.
Мое терпение лопнуло. И следующее их движение, их маленькая, наглая провокация, должна была стать для них фатальной ошибкой.
Утро после скандала началось в гробовой тишине. Я проснулась от собственной тяжести, будто все мышцы ныли от неподвижности. Спала я урывками, ворочаясь, мысленно снова и снова прокручивая вчерашнюю сцену. Но если ночью во мне еще тлели угли ярости, то к рассвету они остыли, превратившись в холодный и твердый сплав решимости.
Максима в постели не было. Он, видимо, ушел на кухню или в гостиную. Я не стала выходить к ним. Вместо этого приняла долгий душ, словно смывая с себя последние следы сомнений и жалости. Одевшись в удобный домашний костюм, я села за компьютер в кабинете. Но не для работы.
Я открыла таблицу, которую начала вести полгода назад, скорее, из профессиональной привычки к учету. Туда исправно заносились все крупные траты. Теперь я дополнила ее, подняв архивы банковских приложений, выписки по картам. Я выписывала каждую сумму, сортировала по категориям: «Коммунальные платежи», «Продукты», «Бытовая химия», «Лекарства», «Крупные покупки для дома». В отдельную колонку — мой доход от проектов. В другую — те самые пятнадцать тысяч от Максима и редкие, раз в квартал, пять-десять тысяч сверху, которые он мог внести «на что-нибудь нужное».
Цифры складывались в безрадостную, но абсолютно ясную картину. За последние шесть месяцев мой среднемесячный вклад в общий быт составлял около семидесяти тысяч. Его — те самые пятнадцать, плюс-минус тысяча. Соотношение было еще хуже, чем я предполагала. Почти 82% на 18%. Я распечатала эту сводную таблицу на трех листах. Цифры, выделенные жирным, говорили красноречивее любых упреков.
Затем я взяла чистый лист и начала формулировать правила. Мой почерк, обычно летящий, сейчас был четким и ровным. Я писала медленно, обдумывая каждую строку.
«Правила ведения общего бюджета с 1 числа следующего месяца».
1. Общий котел формируется из равных долей от ежемесячного дохода каждого работающего члена семьи. На данный момент: Алина и Максим.
2. В общий котел вносятся средства строго на следующие цели: оплата коммунальных услуг, интернета, базового набора продуктов (список прилагается), бытовой химии первой необходимости.
3. Все остальные расходы, включая одежду, развлечения, подарки, косметику, лекарства личного пользования, бензин, ремонт личного транспорта, оплачиваются каждым самостоятельно из личных средств.
4. Галина Петровна, как неработающий член семьи, участвует в общих расходах путем ведения домашнего хозяйства (приготовление пищи, уборка) в соответствии с согласованным графиком. Личные расходы Галины Петровны обеспечивает ее сын, Максим, из своей личной доли.
5. Покупки, не входящие в базовый список продуктов, согласовываются заранее и оплачиваются либо из общего котла по обоюдному решению, либо тем, кто их инициировал.
Я перечитала. Звучало сухо, бюрократично. Идеально. Это был не крик души, а ультиматум. Договор, который ставил жирную точку на их «бесплатном сыре».
Распечатав и правила, и таблицу расходов, я собрала листы в папку. Сердце билось ровно и гулко. Я вышла из кабинета. Было около одиннадцати утра. Максим, как я и предполагала, сидел в гостиной с ноутбуком, делая вид, что работает. Галина Петровна ворковала над кастрюлькой на кухне.
— Максим, — позвала я, останавливаясь в дверном проеме. — Нам нужно поговорить. Серьезно.
Он неохотно оторвался от экрана,взглянул на меня с настороженной усмешкой.
—Опять? Не устала вчера накричаться?
—Это не крик. Это разговор. Пригласи, пожалуйста, в кабинет тоже Галину Петровну. Это касается всех.
Его усмешка сползла с лица. Он что-то недовольно пробормотал, но пошел на кухню. Через минуту они оба стояли передо мной в тесном кабинете. Галина Петровна смотрела на меня, как на прокаженную.
Я села за свой стол, указала им на два стула, стоящие у стены. Они не сели.
—Что за спектакль? — спросил Максим.
—Никакого спектакля. Констатация фактов и предложение решений, — я открыла папку и вытащила первую таблицу, протянув ее ему. — Это наши фактические расходы за последние полгода. Посмотри.
Он нехотя взял лист, пробежал глазами по столбцам. Его лицо начало меняться.
—Что это? Шпионаж какой-то? Ты что, каждую копейку выслеживала?
—Я учитывала наши финансы, Максим. Как и должна делать ответственная взрослая женщина. Обрати внимание на итоговую колонку. Видишь соотношение? 82 на 18. Ты живешь в моей квартире, ешь мою еду, и твой вклад составляет менее пятой части.
Галина Петровна выхватила лист у сына.
—Цифири! Все выдумала! Он тебе квартиру не снимает, он тебе муж! Он тебя обеспечивает!
—Чем, мама? — жестко перебил Максим, неожиданно обратившись к ней. Он смотрел на цифры, и, похоже, они впервые предстали перед ним в такой неопровержимой наглядности.
—Вот именно, — тихо сказала я. — Чем? Я устала быть дойной коровой. Я устала от того, что мой труд воспринимается как данность, а твои пятнадцать тысяч — как подвиг. И особенно я устала от того, что на мои деньги дарятся подарки твоей матери.
Он сглотнул, отводя взгляд. Я вытащила второй лист.
—Поэтому, если мы хотим сохранить семью, что я пока еще не исключаю, — соврала я, — нам нужны новые, честные правила. Вот они. Прочтите.
Она протянула лист Галине Петровне. Та, нахмурившись, стала водить пальцем по строчкам, шевеля губами. Вдруг ее лицо исказилось.
—Что это?! «Ведение домашнего хозяйства по графику»?! Я тебе что, прислуга? Я мать семейства! Я вкладываю душу!
—А я вкладываю деньги, — парировала я. — И устала вкладывать их в одностороннем порядке. Личные расходы — за твоим сыном. Это справедливо.
—Какая справедливость! — завопила она, бросая лист на стол. — Это унижение! Ты хочешь превратить меня в бесплатную рабыню!
—Нет, — холодно ответила я. — Бесплатной рабыней здесь до сих пор была я.
Максим молчал, уставившись в правила. Его гордыня боролась с очевидностью.
—И что, — наконец произнес он хрипло, — если мы не согласны?
—Тогда, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — мы начинаем жить полностью раздельно. Выплаты в общий котел прекращаются. Каждый покупает себе еду, платит за свое. Коммуналку за эту квартиру плачу я, так что вашу долю я буду вычитать из тех денег, что вы тратите сейчас на себя. Или вы съезжаете и снимаете жилье, которое будете оплачивать сами. Выбор за вами.
В комнате повисла тишина, которую резал только тяжелый, свистящий breath Галины Петровны. Максим смотрел то на меня, то на листок в руках. В его глазах мелькали растерянность, злость и, впервые за долгое время, расчет. Он видел цифры. Он понимал, что это не истерика. Это — экономический приговор.
— Ты с ума сошла, — прошептал он. — Ты разрушаешь семью из-за денег.
—Нет, Максим, — покачала головой я. — Семью разрушило ваше с мамой беспринципное потребительство и полное неуважение к моему труду. Я просто перестаю молча это финансировать. Выбор прост: или мы начинаем жить по-человечески, с четкими правилами, или мы начинаем жить как соседи. Или как чужие люди.
Я встала из-за стола, давая понять, что разговор окончен.
—У вас есть время подумать до конца недели.
Они вышли из кабинета, не сказав ни слова. Галина Петровна шмыгала носом. Максим шел ссутулившись. Я закрыла дверь, прислушиваясь к их удаляющимся шагам. Мои руки снова дрожали, но теперь не от ярости, а от адреналина. Первый залп был сделан. Битва за свою жизнь и свое достоинство началась.
И я знала, что они не сдадутся без боя. Они попытаются саботировать, давить, искать лазейки. Моя задача была — стоять на своем. И следующей их выходки, мелкой, наглой и предсказуемой, мне ждать оставалось недолго.
Тишина, длившаяся до конца недели, была звенящей и невыносимой. Максим и Галина Петровна избегали меня, переговариваясь шепотом на кухне или за закрытой дверью его комнаты. Я не давила. Я ждала. Мои правила вступали в силу с понедельника, и я была готова.
В воскресенье вечером я совершила первый стратегический поход в гипермаркет. Купила только то, что входило в мой «базовый набор»: куриные окорочка, гречку, рис, макароны, лук, морковь, капусту, яйца, молоко, масло, чай, хлеб. Ничего лишнего. Ни колбасы, ни сыра, ни фруктов, ни сладостей. Я аккуратно сложила все в холодильник, заняв ровно половину полок. Вторую половину оставила пустой. Это было мое молчаливое сообщение: «Это — общее. Все остальное — ваша зона ответственности».
Утром в понедельник я проснулась раньше всех. Поставила на плиту кастрюльку с водой для своей овсянки, насыпала в контейнер порцию гречки с курицей на обед и ушла в кабинет, захватив чашку кофе. Я дала им возможность разобраться с завтраком самостоятельно.
Через полчаса услышала недовольный голос Галины Петровны на кухне:
—И что это? Гречка, макароны… Где колбаска? Где сыр к чаю? Хлеб-то вчерашний!
Потом голос Максима,сонный и раздраженный:
—Мам, не кричи. Это она, видимо, по своему списку закупилась. Говорила же про «базовый набор».
—Да что это за набор такой тощий! Это же тюремный паек! Я в больницах лучше кормят!
—Сделай яичницу или что-нибудь. Или кашу.
—Кашу на воде, что ли? Молока-то на день всего пакет!
Я улыбнулась про себя, сосредоточившись на работе. Битва началась.
К обеду Галина Петровна, видимо, сдалась и сварила макароны. Вечером, когда я вышла из кабинета, чтобы приготовить себе ужин из той же курицы с рисом, я застала любопытную картину. На столе стояла тарелка с аппетитными, румяными котлетами. Рядом — миска с селедкой под шубой. Аромат стоял умопомрачительный.
Максим и его мать сидели и ужинали. Они не смотрели в мою сторону. Я молча подошла к плите, начала разогревать свой рис.
—О, Алина, — сладким голосом произнесла Галина Петровна. — Мы тут немного покушали. Котлетки остались, хочешь? Я, конечно, на свои сбережения продукты брала, но для семьи не жалко.
—Спасибо, не нужно, — спокойно ответила я. — У меня свой ужин есть.
—Как знаешь, — фыркнула она.
Я поняла их тактику. Они пытались выставить меня скупой дурехой, а себя — щедрыми страдальцами, вынужденными тратить личные сбережения. Пусть. Меня это не трогало.
Во вторник Максим подошел ко мне вечером, когда я сидела с книгой в гостиной.
—Аля, послушай, — начал он, садясь рядом с неестественно-виноватым видом. — Я понимаю, ты хочешь справедливости. Но маме-то тяжело. Она женщина пожилая, ей хочется какой-то радости, сыра там, фруктов… Может, смягчим правила? Ну, сделаем общий фонд немного больше?
—Мы и так его делаем, Максим, — отложила я книгу. — Твои пятнадцать тысяч и мои пятнадцать тысяч. Тридцать на базовые нужды — достаточно. Если тебе хочется порадовать маму сыром и фруктами — у тебя есть оставшаяся часть твоей зарплаты после взноса. Твоя мама — твоя ответственность. Как и мои желания — моя.
—Но у меня после бензина и обедов почти ничего не остается! — в голосе зазвучали нотки привычного нытья.
—Это твои проблемы, — сказала я, вставая. — Раньше эти проблемы решались за мой счет. Теперь — решай сам. Может, стоит меньше есть в кафе? Или найти подработку?
Он смотрел на меня, как будто видел впервые. В его глазах было непонимание: почему его привычные манипуляции больше не работают?
К середине недели стало происходить самое интересное. Я заметила, что продукты из «общей» зоны холодильника начали таять с пугающей скоростью. Гречка, которая должна была растянуться на несколько дней, закончилась за два. Куриные окорочка исчезли все сразу. Вчерашний хлеб пропадал за вечер.
Я ничего не говорила. Я просто документировала. Завела блокнот, куда записывала: «Среда. Исчезли 4 окорочка, 2 пакета молока, 0,5 кг гречки». Я не устраивала сцен. Я наблюдала.
В четверг вечером я решила провести ревизию. Открыв холодильник, я сразу увидела новую палку дорогой сырокопченой колбасы и упаковку сливочного сыра в «их» половине. Рядом лежали яблоки и бананы. На столе красовалась коробка дорогих шоколадных конфет. Все это явно покупалось на те деньги, которые Максим теперь не отдавал в общий котел, оставляя себе.
Галина Петровна, заметив мой взгляд, тут же начала с пафосом:
—Надо же как-то жить, Алина. Не на одной твоей гречке сидеть. Пришлось сыну мои последние сбережения отдать, чтобы не помереть с голоду.
—Понимаю, — кивнула я без эмоций. — Только, Галина Петровна, раз вы теперь питаетесь отдельно, давайте и готовить будем отдельно. Чтобы избежать путаницы. И, кстати, ваши сбережения — это ваше. А моя гречка — это общее. Вы ее едите — значит, это потребление из общего котла. Завтра я вычту стоимость съеденной гречки и курицы из суммы, которую Максим должен внести в котел за коммуналку.
Наступила мертвая тишина. Галина Петровна открыла рот, но не нашлась что сказать. Максим угрюмо смотрел в стол.
— Это же мелочь! — выдохнул он наконец.
—Для тебя — мелочь, — согласилась я. — Для меня — принцип. И именно с таких мелочей началась вся эта история.
В пятницу утром я обнаружила, что они тайком пользовались моим маслом для жарки своих котлет. Я не стала ругаться. Я просто взяла и переставила бутылку с маслом, сливки и мой кусочек сыра в маленький холодильник для напитков, который стоял у меня в кабинете. И увезла с собой на работу.
Когда я вернулась, Галина Петровна была в ярости.
—Ты что, даже масло спрятала? Это уже маразм!
—Нет, — спокойно ответила я. — Это охрана частной собственности. Мое масло — для моих блюд. Вы можете купить свое. На свои деньги.
Я шла в свою комнату, чувствуя странную, непривычную легкость. Они бушевали, пытались давить, но я стояла, как скала. Их попытки саботировать новые правила проваливались одна за другой. Я не злилась. Я даже начала чувствовать свое превосходство — не как человека, а как стратега. Они играли по старым правилам, а я давно поменяла игру.
Но я знала, что это только начало. Их гордыня была ущемлена, а привычка к халяве — смертельно ранена. И раненый зверь всегда опасен. Они не смирятся с таким положением дел. Им нужен был крупный, демонстративный вызов, чтобы попытаться вернуть утраченный контроль. И я почти была уверена, что они его совершат. Очень скоро. Мне оставалось только ждать и быть готовой к тому, что эта провокация станет точкой невозврата.
Прошла неделя жизни по новым правилам. Напряжение в квартире достигло такой плотности, что, казалось, воздух стал вязким и тяжелым для дыхания. Максим и Галина Петровна уже не пытались говорить со мной. Они общались со мной через действия: громко хлопали дверьми, включали телевизор на полную громкость, когда я работала, оставляли после себя нарочито грязную посуду в надежде, что я не выдержу и начну убирать.
Я выдерживала. Мало того, я чувствовала, как с каждым днем крепнет моя внутренняя опора. Каждое их мелкое пакостное действие лишь укрепляло мою решимость. Финансово эксперимент был показательным: я, внося свои пятнадцать тысяч в общий котел, жила более чем комфортно на оставшиеся деньги. Я могла позволить себе то, в чем годами отказывала. И в пятницу, получив гонорар за удачно сданный проект, я решила устроить себе маленький, но значимый праздник.
Я зашла в премиальный супермаркет у метро, где раньше позволяла себе бывать только чтобы купить хороший сыр к празднику. Медленно прошлась между полками, вдыхая ароматы кофе, дорогого шоколада, свежей выпечки. Я купила стейк из мраморной говядины, упаковку спаржи, маленькую баночку черной икры «Алёнка» весом в 120 грамм и бутылку хорошего итальянского Просекко. Сумма вышла приличная, но я, не моргнув глазом, оплатила ее своей картой. Эти вещи были не просто едой. Это был акт утверждения моей свободы и моего права на качественную жизнь.
Дома никого не было. Я аккуратно разложила покупки в холодильнике. Стейк и спаржу отложила на ужин. А баночку икры, блестящую и холодную, поставила на самую видную полку. Потом взяла яркий стикер-листок и жирным маркером написала: «НЕ ТРОГАТЬ. АЛИНА.» Прилепила записку прямо на крышку. Это было не просто предупреждение. Это был пограничный столб, межевой знак. Проверка на прочность.
Я ушла в кабинет доделывать мелкие рабочие задачи, оставив покупки в холодильнике как приманку и как вызов. Внутри было спокойно. Я почти не сомневалась в том, что произойдет.
Вечером, около семи, я услышала, как возвращается Максим. Потом голоса на кухне. Приглушенные, быстрые. Я не стала выходить. Приняла душ, надела удобный домашний костюм, настроившись на свой маленький праздник. Я представляла, как сейчас открою Просекко, красиво выложу икру на тост с тонким слоем масла, включу хороший фильм и буду наслаждаться тишиной и вкусом. Одна.
Я вышла на кухню ровно в восемь. Максим и Галина Петровна сидели за столом. На столе стояла тарелка с огрызками от бутербродов, крошками, двумя огуречными ломтиками и… моей пустой баночкой из-под икры. Она была тщательно выскоблена до блеска. Рядом валялась смятая записка.
Наступила тишина. Я подошла к холодильнику, открыла его. Полка, где стояла икра, была пуста. Просекко и стейк лежали на своих местах. Они тронули только то, что было помечено как личное и запретное. Самый дорогой и символичный продукт.
Я медленно развернулась к столу. Галина Петровна избегала моего взгляда, демонстративно вытирая салфеткой уголки губ. Максим смотрел на меня с глупой, напускной бравадой.
— Что такое? — спросила я тихо, указывая взглядом на банку.
—А что? — Максим пожал плечами, развалившись на стуле. — Икру поели. Вкусная, кстати.
—Ты видел записку?
—Видел. Ну и что? Ты что, жадничаешь? Мы же семья. Подумаешь, баночка какая-то.
Галина Петровна не выдержала и вступила, ее голос дрожал от притворного возмущения:
—Да что ты как собака на сене! Икру купила, а поделиться с семьей не можешь! На столе стояло, я думала, общее! Записка… Какие-то бумажки клеить. Это же унизительно!
—Унизительно — воровать, — сказала я, и мой голос зазвучал металлически ровно, без тени эмоций. — Вы знали, что это мое. Вы видели записку. Вы съели это специально. Назло.
—Не назло, а потому что голодные были! — вспылил Максим, вставая. — Твои правила, твои списки! Картошка, макароны! Надоело! Захотелось нормальной еды!
—На нормальную еду есть твои деньги, Максим. Ты их тратишь на колбасу и конфеты для мамы. Это твой выбор. Это — было мое. Куплено на мои деньги. И помечено как мое.
Я сделала шаг к столу, взяла пустую баночку. Она была легкой и жалкой.
—Это была не просто икра. Это была последняя капля моего терпения. Последняя ниточка, которая еще как-то связывала меня с иллюзией, что мы можем договориться.
Я поставила банку обратно на стол и посмотрела на них обоих, переводя взгляд с мужа на его мать. Внутри все замерло и превратилось в чистый, ледяной расчет.
—Вы перешли черту. Вы наглядно показали, что для вас не существует ни моих границ, ни моего труда, ни моего права хоть на что-то в этом доме. Вы думаете, это ваша территория, а я — ваш бесплатный ресурс.
— Алина, хватит раздувать из мухи слона! — рявкнул Максим, но в его голосе уже слышалась тревога. — Съели и съели! Куплю тебе еще банку, ладно?
—Нет, Максим, — я медленно, с невероятным, давящим спокойствием, выдохнула ключевую фразу. Ту самую, которая висела в воздухе все эти недели. — Нет, Максим, я не буду кормить тебя и твою мать, теперь сами! С сегодняшнего дня. Совсем.
Наступила мертвая тишина. Галина Петровна ахнула. Максим замер с открытым ртом, словно не веря своим ушам.
— Ты… ты что это сказала? — прошептал он.
—Я сказала все. Игра в семью окончена. Вы — нахлебники, которые сели мне на шею. И я сбрасываю вас. С завтрашнего дня общий котел ликвидируется. Вы ничего от меня не получаете. Ни копейки. Ни крошки. Хотите есть — работайте, получайте деньги и покупайте себе еду. Хотите жить в этой квартире — будете платить мне половину коммуналки и арендную плату за ваши комнаты. Или съезжаете. У вас есть месяц, чтобы принять решение и найти, где жить.
Я сказала это без крика, без истерики. Каждое слово падало, как тяжелая гиря. Я увидела, как с их лиц спадает маска наглости и самодовольства, обнажая растерянность и животный страх. Страх перед необходимостью обеспечивать себя самим.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Галина Петровна, вскакивая. — Мы здесь прописаны! Это наш дом!
—Нет, — холодно поправила я. — Это моя квартира, купленная мной до брака. Прописка — не право собственности. А право собственности дает мне полномочия устанавливать правила. Правила изменились. Карта бита.
Я развернулась и пошла к выходу из кухни. У порога обернулась.
—И да. Баночку икры, стоимостью две тысячи восемьсот рублей, я включу в ваш первый счет за аренду. Доброго аппетита.
Я ушла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Снаружи доносились приглушенные крики, рыдания, грохот упавшей тарелки. Но до меня это долетало, как шум из другого измерения. Во мне не было ни злости, ни страха. Была только абсолютная, оглушающая тишина после долгой битвы. И понимание, что самое трудное — объяснение их правового положения — было еще впереди. Но теперь я была готова и на это. Они сами подписали себе приговор этой выскобленной до блеска баночкой.
Тот вечер после сцены с икрой я провела за плотно закрытой дверью спальни. Сквозь стену доносились приглушенные, но яростные голоса. Слова разобрать было нельзя, но интонации говорили сами за себя: возмущение, непонимание, паника. Потом наступила гробовая тишина. Они совещались.
Я не спала. Я лежала в темноте и мысленно репетировала предстоящий разговор. Я знала, какой их главный козырь. Я ждала его. И была готова.
Утром в субботу я вышла на кухню, собранная и спокойная, будто ничего не произошло. Я сварила себе кофе, сделала тост. Максим и Галина Петровна уже сидели за столом. Они выглядели помято, но в их позах читалась собранная, агрессивная решимость. Они не поздоровались.
Я молча села с чашкой напротив них. Ждала, кто начнет.
Первым заговорил Максим. Его тон был неестественно официальным, будто он зачитал заготовленную ночью речь.
—Алина, мы обсудили твои вчерашние… заявления. Они неприемлемы и, скажем прямо, незаконны. Ты не можешь просто взять и выставить нас на улицу. У мамы здесь постоянная регистрация. Прописка. Это дает ей право жить здесь. И я, как твой законный муж, имею право на часть этого жилья, нажитого в браке.
Он сделал паузу, ожидая моей реакции. Галина Петровна кивнула, сверкнув глазами.
—Именно! Мы тут прописаны, и ты нам ничего не сделаешь! Попробуй только тронуть — мы в полицию, в суд! Всюду напишем, какая ты неблагодарная! Квартиру у тебя отнимут!
Я медленно отпила глоток кофе, поставила чашку на блюдце. Звук легкого стука фарфора по дереву прозвучал неожиданно громко.
—Закончили? — спокойно спросила я. — Теперь послушайте меня. Внимательно.
Я сложила руки на столе, глядя им прямо в глаза.
—Первое. Максим. Квартира была куплена мной, Алиной Сергеевной Михеевой, за три года до нашей с тобой регистрации брака. Это подтверждается договором купли-продажи и выпиской из ЕГРН, где я являюсь единственным собственником. Имущество, приобретенное до брака, не является совместно нажитым. Ты не имеешь на него никаких прав. Ни на долю, ни на часть. Никаких.
—Но мы же жили здесь все эти годы! Вкладывались! — попытался он возразить.
—Твои вложения, согласно нашим вчерашним расчетам, составляли менее двадцати процентов от общих расходов на быт. И даже если бы ты вложил больше, это не дало бы тебе права собственности. Максимум — право требовать компенсации за улучшения, если бы ты их делал. Ты делал? Красил стены, менял сантехнику, укладывал паркет? Нет. Так что этот аргумент несостоятелен.
Я видела, как он тускнеет. Он не ожидал такой конкретики.
—Второе. Галина Петровна. Да, у вас здесь постоянная регистрация, или, как раньше говорили, прописка. Но вы путаете два понятия: право собственности и право пользования. Регистрация дает вам лишь право проживать по этому адресу. Не более того. Она не делает вас собственником. Она не дает вам права голоса в распоряжении квартирой.
— Как это не дает! — всплеснула руками Галина Петровна, ее голос зазвучал визгливо. — Я мать! Я имею право на жилье от сына!
—Ваш сын, к сожалению, не является собственником этого жилья, чтобы предоставлять вам такие права, — холодно парировала я. — А я, как собственник, имею полное право снять вас с регистрационного учета. Через суд. На основании того, что вы более не являетесь членом моей семьи, наши отношения носят конфликтный характер, и я не желаю далее предоставлять вам жилплощадь.
Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза, словно не понимая слов. Юридическая лексика, четкая и безэмоциональная, действовала на нее сильнее криков.
—Ты… ты подашь в суд на меня? На мать семейства?
—Если вы добровольно не съедете и не выпишетесь в течение месяца — да. И суд, поверьте, будет на моей стороне. У меня есть все документы. И, — я сделала небольшую паузу, — аудиозаписи наших конфликтов, где вы открыто признаетесь в потребительском отношении и неуважении к моему труду. Они станут доказательством невозможности дальнейшего совместного проживания.
Максим резко встал, отчего стул с грохотом упал на пол.
—Ты что, подслушивала? Записывала? Это же черт знает что! Это незаконно!
—Запись частного разговора, в котором я сама являюсь участником, для защиты своих прав — законна, — ответила я, не меняя тона. — И ты об этом знаешь. Или не знаешь? Тогда тем более — рекомендую проконсультироваться с юристом. За свои деньги, разумеется.
Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. В его глазах бушевала смесь ярости, страха и беспомощности. Его главный козырь — «прописка» — оказался пустышкой. Игра, в которую они играли годами, внезапно закончилась, и оказалось, что все их фигуры — картонные.
—Ты… ты стерва законченная, — прошипел он. — Я всем расскажу! Друзьям, родственникам! Все узнают, какая ты жадина и сутяжница! Тебе же житья не дадут!
—Рассказывай, — пожала я плечами. — Можешь начать с того, как ты тратил общие деньги на подарки матери, пока я экономила на креме для лица. Как твоя мать специально съела мою икру, чтобы сделать назло. Думаю, это будет очень поучительная история. Особенно для твоих друзей, которые тоже, наверное, содержат своих жен.
Галина Петровна начала плакать, но теперь это были не истерические рыдания, а тихие, безнадежные всхлипывания. Она все поняла. Ее крепость, построенная на сыновьей поддержке и моем молчании, рухнула.
—Куда же мы пойдем… На улицу, что ли? — простонала она.
—Это не моя проблема, — сказала я, вставая. — Это проблема вашего сына. Он взрослый мужчина. Он должен был думать об обеспечении своей матери, а не перекладывать эту ответственность на меня. У вас есть месяц. Тридцать дней, чтобы найти съемное жилье и съехать. В течение этого месяца вы оплачиваете половину коммуналки и символическую аренду — пять тысяч с каждого. Или съезжаете раньше.
Я дошла до порога и обернулась.
—И да. С понедельника я меняю замки на входной двери. У вас будут свои ключи, но только на этот месяц. После вашего отъезда я их заберу.
Я вышла из кухни, оставив их в состоянии шока. В спальне я достала из сумочки маленький диктофон и нажала кнопку «стоп». Красный огонек погас. Я положила его обратно. Эта запись мне, скорее всего, уже не понадобится. Сам факт ее существования был мощнее любого аргумента.
Я подошла к окну. На улице был обычный серый субботний день. Но для меня мир изменился. Я выиграла главную битву — битву за право быть хозяйкой в своем доме и в своей жизни. Оставалось лишь дождаться, когда побежденные соберут свои вещи и уйдут с поля боя. И впервые за много лет я была абсолютно уверена: они уйдут.
Тридцать дней, данные им на отъезд, прошли в странной, зыбкой реальности. Квартира превратилась в подобие гостиницы для чужих людей. Мы избегали друг друга. Звук шагов в коридоре, скрип открывающейся двери в их комнату, приглушенный гул телевизора из гостиной — все это существовало за плотной стеклянной стеной моего отчуждения.
Я сосредоточилась на работе, наведении порядка в бумагах, в мыслях. В первую же субботу после разговора я, как и обещала, вызвала мастера и поменяла цилиндр в замке входной двери. Максиму и Галине Петровне я передала два новых ключа, молча положив их на комод в прихожей. Никаких комментариев. Только факт.
Они платили. Каждую неделю Максим, не глядя мне в глаза, клал на тот же комод конверт с деньгами — их половину за коммуналку и те самые десять тысяч «аренды». Я брала конверт, не пересчитывая, и уносила к себе. Ни слова.
Я слышала, как они разговаривают по ночам за стеной. Голос Галины Петровны звучал уже не гневно, а устало и жалобно. Она причитала о высоких ценах на съемное жилье, о том, что сын «не сумел устроить жизнь». Голос Максима чаще отмалчивался или отвечал раздраженным, сдавленным шепотом. Его гордыня, похоже, наконец столкнулась с суровой необходимостью, и это столкновение было мучительным.
Через три недели они начали тихо собирать вещи. Я замечала пустые картонные коробки, принесенные Максимом, исчезновение книг с полок, безделушек с тумбочек. Атмосфера была похожа на предчувствие послеоперационного облегчения: еще больно, но самый тяжелый момент уже позади.
В последний день, ровно через месяц, я специально уехала с утра к подруге. Мне не хотелось участвовать в этом исходе, быть свидетелем их последних взглядов, возможных попыток что-то сказать. Я вернулась ближе к вечеру.
Открыв дверь, я почувствовала это сразу. Тишина была другой. Не напряженной, а пустой, просторной. В прихожей не стояли чужые ботинки Максима и стоптанные тапочки его матери. На крючке висел только мой халат.
Я медленно прошла по квартире. Их комната была пуста. Кровати разобраны, шкафы распахнуты, на полу — пыльные прямоугольники, где раньше стояла мебель. В ванной исчезли мужские гели и баночки Галины Петровны. На кухне освободилась целая полка в холодильнике.
На комоде в прихожей лежала связка ключей и белый конверт. В конверте — деньги за оставшиеся дни и короткая записка, написанная рукой Максима, неразборчиво и неровно: «Ключи. Больше ничего не должны».
Я взяла связку, тяжелую и холодную. Прошла в гостиную, села на диван и просто сидела, прислушиваясь к тишине. Она гудела в ушах. Не было слышно ни телевизора, ни ворчания, ни чьих-то шагов. Было только мое дыхание и далекий шум города за окном.
Я ждала, что нахлынет буря чувств — триумф, печаль, гнев. Но пришло лишь глубочайшее, всепоглощающее усталое спокойствие. Как после долгой, изматывающей болезни, когда температура наконец спала и осталась только слабость и ясность в голове.
В следующие дни я сделала то, о чем мечтала годами. Тщательно вымыла квартиру от края до края, проветрила, выбросила старые вещи, напоминавшие о них. Переставила мебель в гостиной, освободив пространство. Купила себе новое, мягкое одеяло и ароматические свечи с запахом хвои, который всегда любила, но никогда не покупала, потому что Галине Петровне не нравились «эти химические духи».
Жизнь медленно входила в новое, непривычно плавное русло. Я могла работать ночами, не боясь, что меня отчитают за свет в кабинете. Могла есть что хочу и когда хочу. Могла молчать или включать музыку на всю громкость. Пространство снова стало моим.
Мне звонили подруги, узнавшие историю через слухи. Их реакция была разной: от полной поддержки до осторожных вопросов: «А не жалеешь? Все-таки десять лет вместе…». Я не жалела. Я ощущала лишь горькую пустоту там, где раньше должна была быть любовь, и огромное облегчение, что эта пустота теперь ничем не заполнена токсичным присутствием.
Прошло около двух месяцев. Осень окончательно вступила в свои права, за окном моросил холодный дождь. Я как раз заваривала себе чай, глядя на темные ветви деревьев, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер, но с кодом города.
Я ответила.
—Алло?
—Алина. Это я.
Голос Максима. Он звучал приглушенно, устало, без привычной напускной бравады.
—Здравствуй, — сказала я нейтрально.
—Я… просто звоню. Узнать, как ты.
—Все хорошо. Спасибо.
—У нас тоже… вроде устроились. Сняли двушку на окраине. Мама привыкает.
Он помолчал. В паузе слышался его тяжелый вздох.
—Слушай, Аля… Я много думал. Обо всем. Может, мы… Может, как-нибудь встретимся? Поговорим? Без мамы. Просто так. Может, все было не совсем так… Может, зря мы…
Он искал слова, пытался нащупать почву. Старая тактика, но теперь в ней слышалась не наглость, а растерянность и слабая надежда. Надежда, что я, как и раньше, смягчусь, пожалею, пущу обратно в свою отлаженную, комфортную жизнь.
Я посмотрела на пару мокрых голубей на карнизе напротив, прижавшихся друг к другу от дождя. И сказала спокойно, без злости, но и без тени сомнения:
—Нет, Максим. Не стоит.
—Но почему? Ты же одна теперь… И я…
—Я одна, — перебила я его. — И мне хорошо. Впервые за долгие годы по-настоящему хорошо. Ты стал сам себе зарабатывать, сам снимать жилье, сам решать проблемы? Прекрасно. Так и продолжай. Это и есть взрослая жизнь, которой ты так долго избегал.
Он снова замолчал. Я слышала, как он дышит в трубку.
—Значит, все? Совсем? — в его голосе прозвучало что-то вроде обиды ребенка, у которого отняли игрушку.
—Да, Максим. Совсем. Удачи тебе. Прощай.
Я положила трубку, не дожидаясь ответа. Отключила чайник, который уже давно вскипел. Дождь за окном усилился, застучал по стеклу. Но в квартире было сухо, тепло и тихо. Я подошла к окну, обняла себя за плечи и глубоко вдохнула.
Это был не конец из-за предательства или ненависти. Это был конец долгого, изнурительного пути, на котором я наконец-то свернула не туда, куда вел меня кто-то, а на свою собственную, пусть пока неизведанную, дорогу. И этот финал был самым правильным началом из всех возможных.