Проснулась она не от будильника.
Сначала снизу кто-то бешено рявкнул сигналом — во дворе опять кто-то перекрывал кому-то выезд. Потом за стеной заорал телевизор: какая-то передача, где люди обсуждают, кто кому изменил, и обязаны делать это очень громко. И уже поверх всего этого заорала Лида:
— Надя! Это что за бардак в цивилизованной квартире? Почему в восемь утра у нас никто не кипятит чайник?
Надя открыла глаза, пару секунд пыталась вспомнить, где она вообще. Потолок над ней был низкий, с пятном от старого протека, на подоконнике — герань, за окном — серое, промокшее небо. Приморск. Тётя. Лена. Всё красиво сложилось в одну строку.
— Уже иду, — сипло отозвалась она.
На кухне Лида сидела за столом в своём любимом халате с фиолетовыми ромбами, с торчащими в разные стороны седыми волосами. Перед ней лежал смартфон в чехле с котёнком, и Лида тыкала в него пальцем со всей серьёзностью хирурга.
— Ты что, в нельзяграм пошла? — спросила Надя, ставя чайник.
— Я в чат дома пошла, — обиделась Лида. — Тут у нас опять эти… как их… дебаты. Посмотри, что пишут.
Она развернула телефон к Наде.
На экране — телеграм-чат «Наш дом Свердлова, 14».
Сотня сообщений за утро. Часть — про мусор, парковку и «кто, сволочи, выкинул старый матрас у подъезда». Часть — про погоду. И отдельным блоком — обсуждение:
Марина 5–2: девочки, а вы слышали, что Лена Миронова сама… ну это…
Оля 4–3: да ладно, откуда знаешь?
Марина 5–2: муж сват её двоюродной говорил, там записка была, так сказали
Лена_биология: не верю я, она бы дочку одну не оставила
Света 2–1: сейчас все нервные, жизнь такая, вы не судите
Антон_управляйка: коллеги, давайте без обсуждения личной трагедии, у нас тут по подъезду вопросы…
Надя листала, чувствуя, как внутри поднимается то самое знакомое раздражение — когда люди, ничего не зная, уже ставят диагноз.
— Смотри дальше, — ткнула пальцем Лида. — Там фотку скинули.
В одном из сообщений была прикреплённая фотография: Лена на школьной линейке, на ней чёрное платье, белый воротничок, в руках — микрофон. Подпись: «Помните, как она пела на 1 сентября…»
Следующие два сообщения были разными по тональности:
Инна_3–4: Царствие небесное, жалко очень
Аноним: ну а кто виноват, сама кредиты набрала, сама и…
В животе у Нади неприятно скрутило.
— Люди всё равно будут судить, — вздохнула Лида. — У нас страна такая: только кто-то с крыши сорвался — сразу ищут, где он деньги взял.
— Зато ни у кого нет вопроса, почему она вообще оказалась на той крыше, — буркнула Надя.
Телефон пискнул новым сообщением. Лида снова заглянула:
Таня_аптека: девочки, слышала от нашей завуча: Миронова перед этим в школе в архиве копалась, какие-то старые дела поднимала, скандал устроила директорше. Вот до чего доводит прошлое…
— Ага, — Лида подняла брови. — Видишь? Не я одна чую, что там не всё ясно.
— Завуч у вас кто сейчас? — спросила Надя.
— Та же, что и была, — отмахнулась Лида. — Грызнова. Она через десять лет студентов начнёт завучить, а не учеников. Но это ты у Риты спросишь, она у школы ближе.
— Кстати, о Рите, — Надя бросила взгляд на часы. — Если я сейчас не выйду, буду пить её кофе завтра.
— Иди, — кивнула Лида. — Только в аптеку всё равно загляни. Мне таблетки для давления нужны и вот это… для суставов. — Она протянула аккуратный список. — Без твоего высшего образования, думаю, справишься.
— Попробую, — сказала Надя. — Если что, позову фармацевта как эксперта.
Лида фыркнула:
— Только не уволь её по итогам допроса.
На улице было сыро и зябко, но дождь к этому часу устал и превратился в влажный туман. Дворы Приморска выглядели одинаково, как и в любом другом городе: детская площадка, покрашенная два года назад грантом; пара машин, припаркованных так, будто оставляли их с закрытыми глазами; бабушки на лавочке — живой аналог чата дома.
— О, это та самая… — донеслось тихое, но отчётливо из-за спины. — Из Москвы, племянница Лидии Ивановны. Следователь вроде была.
— Ну так слава Богу, хоть одна с головой вернулась, — ответил другой голос. — Может, порядок наведёт.
Надя не обернулась.
Город, как всегда, узнавал тебя быстрее, чем ты — город.
Аптека была через дом. Внутри тепло, яркие стеллажи с упаковками, на витрине — огромный плакат: «Депрессия — это болезнь, а не слабость». Надя усмехнулась краем губ. Как всегда: плакат — правильный, жизнь — по-старому.
Очередь была короткая, две женщины перед ней, одна на выходе. И, конечно, обсуждение — не погоды.
— Я вам говорю, Нина Петровна, у неё глаза были… такие, — одна из женщин выразительно прикоснулась к виску. — Как у моей двоюродной, которая с мужем развелась и стала в сети всем жаловаться.
— Да сейчас у половины такие глаза, — отозвалась вторая. — И что, всем прыгать? Миронова была не дура, она бы к психологу пошла.
— Психологам она бы ещё деньги платила, — вмешалась третья, фармацевтша Таня, выдавая кому-то таблетки. — Они сейчас такие цены дерут, что проще сразу на скалы.
Женщины засмеялись, хотя шутка была из тех, что смех вызывает нервный.
Надя терпеливо дождалась очереди, заказала нужные лекарства по списку. Таня быстро пробила всё на кассе, потом, узнав фамилию Лиды, оживилась:
— А, вы её племянница, да? Я вас помню, вы раньше приезжали. Так это вам повезло, Лидия Ивановна у нас человек легендарный. Не то что некоторые… — Она заговорщицки наклонилась. — Вы, наверное, про Лену слышали?
— Чуть-чуть, — осторожно сказала Надя. — В чате дома писали.
— Везде писали, — фыркнула Таня. — У нас тут новостей немного, каждая беда — как сериал. Но я вам так скажу: не верю я, что это просто так. Она же вон, перед этим и у нас была. Давление меряла, таблетки брала.
— И как она вам показалась? — Надя старалась, чтобы вопрос звучал так, будто она просто поддерживает разговор.
— Уставшей. Ну как все, — пожала плечами Таня. — Но она про другое говорила. Спрашивала, где у нас газеты старые, представляете? Я думала, в очереди почитать ждёт, а она говорит: «Нет, мне за такие-то годы, у вас же "Вестник" все годы лежат?» Я ей — в регистратуру, к девочкам. А потом завуч прибежала, Грызнова, кричит: «Что вы ей даёте, у нас нет права выдавать архив без разрешения директора!»
— Прямо так и сказала? — уточнила Надя.
— Ну… по смыслу так, — Таня махнула рукой. — Вы что думаете: если человек в газете ковыряется, он уже террорист? Пускай бы себе нашла утренний гороскоп и успокоилась.
— За какие годы искала? — мягко вернула её к теме Надя.
— Девяностые какие-то. Девяносто третий, кажется. У нас тогда ещё эта типография была, с кривыми полосами. Она сама смеялась: «Словно по нашим жизням печатали».
Таня задумалась, добавила:
— А потом ушла, а через пару дней… сами знаете.
Надя забрала пакет с лекарствами, поблагодарила. На выходе в стеклянной двери она поймала своё отражение: женщина средних лет, в серой куртке, пакет, чуть приподнятая бровь.
Девяносто третий. Газеты. Скалы. Лена.
Пазл ещё даже не был начат, но у него уже обозначился цвет.
Кафе Риты находилось на набережной, напротив старого пирса, по которому когда-то ходили «Ракеты» и «Метеоры». Теперь пирс стоял полупустой, только рыбаки да парочка влюблённых подростков под зонтом.
Вывеска над кафе была простая: «Кофе & море». Маленькие лампочки по периметру, стеклянная дверь, внутри — тёплый золотистый свет.
При виде этого света Надя поймала себя на странной мысли: сколько раз в жизни она заходила в такие места прямо с морга или с допроса, смывая запах смерти запахом кофе.
Дверь звякнула колокольчиком. Внутри пахло свежеиспечённым чем-то и молотым кофе. На стенах — чёрно-белые фотографии старого Приморска: порт, пляж, счастливые люди в смешных купальниках.
За стойкой, в тёпло-оранжевом свете, стояла Рита.
Когда-то она была «той самой Риткой» — первая девчонка в школе, которая красила губы бордовым и носила джинсовку с чужих посылок. Сейчас — женственная, чуть полноватая женщина с собранными в хвост волосами и внимательными глазами. Линии грусти у губ, лёгкая усталость под глазами — но взгляд живой.
— Ничего себе, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Я думала, ты уже только по телевизору существуешь.
— Вас приветствует призрак уголовного розыска, — отозвалась Надя.
Они обнялись — неловко, с шумным выдохом.
В объятиях Риты было что-то очень домашнее, плотное, как тёплое одеяло.
— Ты не изменилась, Вереск, — сказала Рита, отходя и разглядывая её. — Всё такая же… как это модно говорить… собранная.
— Ты изменилась, — честно ответила Надя. — В хорошую сторону. У тебя теперь кофе, а не «пиво на вынос».
Рита фыркнула:
— Пиво на вынос тоже было этапом развития малого бизнеса. Но сейчас я выросла: у меня кредиты солиднее. Садись.
Она провела Надю к столу у окна.
Снаружи под стеклом бушевал серый ветер, посыпал мелким дождём, волны лениво били в камни. Внутри было тепло и почти уютно. Почти — потому что между ними всё равно висело то, что обе пока обходили: Лена.
— Флэт уайт, американо, чай, что твоя профессиональная душа пьёт? — спросила Рита, уже разворачивая меню.
— Чёрный кофе, без сахара, но чтобы сердце не выскочило, — сказала Надя. — Что у тебя считается «попроще»?
— Тогда фильтр, — кивнула Рита. — А мне капучино, я себе ещё могу позволить.
Она ушла к стойке, с ловкостью обращаясь с кофемашиной. Надя смотрела на её движения и думала о том, как странно: одни в этом возрасте поднимают порты, другие — кофе. А внутри у всех примерно один и тот же набор страхов.
Рита вернулась, поставила перед Надей большую керамическую кружку.
— Рассказывай, — села напротив. — Как ты там. Развелась, ушла, вернулась. Я правильно сюжет уловила из Лидкиных сообщений?
— Лидка пересказала с сокращениями, но общий смысл тот, — ответила Надя. — Сначала — карьерный взлёт, потом — профессиональная катастрофа, потом — личная. Классический сценарий для нашей возрастной группы.
— У нас, — поправила её Рита. — Мы тут тоже без приключений не сидели. Но давай по порядку. Сначала про тебя, потом про Ленку. Хотя, если честно, я тебя сегодня ради Ленки и позвала.
Надя отпила кофе. Напиток оказался неожиданно хорошим — ни тебе жжёной горечи, ни кислятины.
— Про себя потом, — сказала она. — Расскажи про Лену.
Рита некоторое время молча водила пальцем по краю чашки.
— Знаешь, что самое мерзкое? — спросила она наконец. — Что я не могу вспомнить, когда в последний раз мы с ней нормально разговаривали. Не в формате «привет-пока», а вот… как сейчас с тобой. Всегда все заняты. Она — школой, учениками, мной — кафе, поставщиками, этими вечными «оплатите аренду до пятого числа, иначе…» — она махнула рукой. — А потом раз — и всё. Ты уже по чату дома пытаешься узнать, жива ли твоя одноклассница.
— Ты её видела в последние дни? — спокойно спросила Надя.
— Видела, — кивнула Рита. — Неделю назад она заходила. Не ко мне даже, просто кофе взять. Но я её схватила: «Сядь, говорю, хоть на пять минут, ты как зомби ходишь». Села. И вот тогда у неё глаза были… — Рита задумалась. — Не пустые. Скорее, как у человека, который наконец что-то понял. И это "что-то" ему не нравится.
— Она говорила, что именно?
— Обрывками. Знаешь, как это бывает: человек сам ещё не свёл картину, но уже догадывается, что она страшная. — Рита помолчала. — Она сказала, что «всё это началось тогда, в девяносто третьем». Я сначала подумала: у неё, что ли, личное? Первый поцелуй, первый двойной интеграл… Но потом она добавила: «Я нашла то, что должна была найти давно».
— Она говорила про отца? — осторожно уточнила Надя.
Рита кивнула:
— Про него. Говорит: «Меня всю жизнь кормили сказкой про шторм и случайность. А оказывается, никто в тот шторм из нашего экипажа даже не должен был выходить в море. Их туда послали, как мясо». Она принесла какие-то газеты, показывала мне статьи, листала, пальцем тыкала: «Вот, смотри. Тут про "Приморский груз" в завуалированном виде, тут фамилии, тут сроки. Они думали, что мы все тупые и не умеем читать между строк».
Надя почувствовала, как у неё внутри щёлкнуло: «Приморский груз».
Слово из старых разговоров, из милицейских сводок, из подросткового шёпота «там тогда такое было…».
— И что она собиралась делать? — спросила Надя.
— А вот это самое страшное, — вздохнула Рита. — Она говорила: «Я не буду молчать. Если уж моя жизнь всё равно пошла под откос, то пусть хоть кому-то от этого станет легче». Хотела писать куда-то — то ли журналистам, то ли в прокуратуру, я так и не поняла. И при этом всё время оглядывалась.
— Оглядывалась?
— Да. Сидит, пьёт кофе, а сама как будто кого-то ждёт. Или боится, что кто-то войдёт. Я спрашиваю: «Ты что, от коллекторов бегать начала?» А она смеётся: «Хотя бы. Коллекторы — честные бандиты, с ними всё ясно». И потом сказала фразу, которая мне до сих пор в голове крутится.
Рита подняла глаза на Надю, словно проверяя, готова ли та это услышать.
— «Если со мной что-то случится, — сказала она, — запомни: я не сама. Я жить хочу. У меня дочь». Вот так. Взяла сумку и ушла.
В кафе стало как-то тише. Вдруг очень слышно стало, как за соседним столиком кто-то размешивает чай, как за окном ветер стучит в стекло, как кофемашина вздыхает в углу.
— Ты кому-нибудь это рассказывала? — спросила Надя.
— Только тебе, — ответила Рита. — А кому? В чат дома написать: «Ребята, у нас тут, кажется, не самоубийство»? Они ж меня там живьём сожрут.
— Следователю? — подсказала Надя.
— Савельеву? — Рита скривилась. — Он придёт и скажет: «Гражданка, не мешайте следствию, у нас есть экспертиза, записка, психологический портрет». А потом через неделю дело закроют. Я его знаю.
— Савельев на самом деле не самый плохой вариант, — отозвалась Надя. — Но я понимаю, о чём ты.
Рита какое-то время молчала, потом решилась:
— Знаешь, почему я тебе написала «не верь, что сама»?
— Потому что ты её знаешь двадцать с лишним лет?
— И поэтому тоже, — кивнула Рита. — Но главное… — Она наклонилась, понизила голос. — Она у меня кое-что оставила.
У Нади внутри всё чуть-чуть поменяло тональность, как музыка, которая незаметно переходит в другую тональность.
— Что именно?
— Конверт. Обычный, белый, на клею. Сказала: «Рит, у тебя тут людей много, всё на виду. Если вдруг… ну, мало ли… отдай это Надежде». Я тогда ещё удивилась: какого чёрта ей Надежда, которая в Москве там кого-то ловит? Мы же не знали, что ты обратно объявишься.
Надя почувствовала, как кожа на затылке пошла мурашками.
— Она так и сказала: «Надежде»?
— Да. Полностью, как в дневнике у училки. «Надежде Сергеевне Вереск». — Рита криво усмехнулась. — Я ещё подумала: "Вот зануда". Но конверт взяла. Спрятала. И забыла. Пока не нашла тебя в чате у Лидки.
— Где он сейчас? — просто спросила Надя.
Рита встала, прошла к стойке. Открыла маленький сейф под прилавком, повозилась там, пересчитывая деньги и какие-то бумаги. Вернулась с белым конвертом, чуть загнутым по углам, но запечатанным.
На лицевой стороне было написано знакомым, немного угловатым почерком:
«Надежде Вереск. Если со мной что-то случится».
Надя провела пальцем по надписи.
Рука Лены. Живая, настоящая. Человек, которого уже нет.
— Я не вскрывала, — сказала Рита тихо. — Хоть и чесались руки. Я… честно, Надь, боюсь. Мне одной этого не потянуть. Я кафешку еле тяну, кредиты, мама больная. А если там что-то… серьёзное?
— Серьёзное там уже по определению, — спокойно ответила Надя. — Даже если внутри всего лишь ещё одна записка, она написана человеком, который очень не хотел умирать.
Она взвесила конверт на ладони — тот был чуть тяжелее, чем обычный.
Не просто бумага. Возможно, флешка. Возможно, фотографии. Возможно, то, из-за чего человек смотрит по сторонам в собственном городе.
— Ты понимаешь, во что ввязываешься? — спросила Рита. — Это же не школьный конфликт. Там порт, эти его воротилы. Я знаю, как они умеют делать так, чтобы у людей вдруг давление подскочило, мозги лопнули и ноги поскользнулись.
— Я это тоже знаю, — сказала Надя. — И поэтому меня бесит, когда всё списывают на "скользкий камушек".
Она посмотрела на Риту поверх конверта:
— В любом случае ты уже ввязалась. Просто потому что он у тебя.
— Прекрасная новость, — мрачно отозвалась Рита.
Надя достала из сумки перочинный нож — привычка, выработанная годами. Поддела край конверта.
В дверь кафе в этот момент звякнул колокольчик.
— Извините, мы открыты, минутку… — автоматически повернулась Рита, потом замерла. — О. Гость серьёзный.
Надя подняла глаза.
На пороге, отряхивая с плаща капли дождя, стоял Игорь Савельев. Тот самый подполковник, с кладбища. Вид у него был такой, как у человека, который ночь провёл не на диване, а над заключением эксперта.
Он увидел Надю, приподнял брови, но будто не удивился.
— Ну конечно, — сказал он, подходя ближе. — Где ещё я найду Надежду Вереск в рабочее время, как не у Риты, там, где все слухи города сходятся?
Его взгляд на секунду задержался на конверте в её руках.
И Надя очень отчётливо почувствовала: следующая фраза должна быть сказана так, чтобы не превратить разговор в допрос.