В этой истории описываются реальные события, рассказанные участником боевых действий. Все имена изменены по просьбе рассказчика.
Меня зовут Михаил Петрович, мне сейчас шестьдесят три года. Живу в небольшом городке, работаю на заводе слесарем. Обычная жизнь, обычный человек. Но есть в моей биографии период, о котором я редко рассказываю. Афганистан, восемьдесят третий год.
Призвали меня в армию в восемьдесят втором, сразу после техникума. Отслужу два года и домой, думал тогда. Родители проводили меня со слезами, мать крестила, отец крепко обнял.
— Береги себя, сынок. Возвращайся живым.
Я кивнул, не понимая тогда, насколько серьёзными были его слова.
Полгода учебки пролетели быстро. Строевая подготовка, стрельбы, марш-броски. Командиры гоняли нас жёстко, но справедливо. Я попал в хорошую роту, ребята были нормальные.
Ближе всех сошёлся с Витькой Кузнецовым из Саратова. Парень с юмором, всегда мог поднять настроение.
— Миха, говорят, нас в Афган могут отправить, — сказал он как-то вечером.
— Брось. Это ж командированные едут, нас не тронут.
— Не знаю, не знаю. Слухи ходят.
Слухи оказались правдой. Через месяц после учебки нас построили и объявили: едем в Афганистан. Помогать братскому народу строить социализм.
Я помню ту минуту. Стоим в строю, комбат говорит про интернациональный долг, про почётную миссию. А у меня внутри холодеет. Афганистан это война. Настоящая война, где стреляют и убивают.
Домой позвонить не разрешили. Только письмо написать. Я писал родителям, что всё хорошо, что еду служить дальше. Не хотел волновать.
Летели военным транспортником. Жара в самолёте невыносимая, сидим в полном обмундировании, автоматы между ног. Витька рядом бледный, губы шевелятся. Молится, наверное.
Приземлились в Кабуле рано утром. Вышли из самолёта, и меня будто стеной ударило. Жара такая, что дышать нечем. Пыль столбом, солнце бьёт прямо в глаза.
— Быстрее разгружаться! — кричит старшина. — Здесь не курорт, мины кругом!
Нас определили в горный батальон. Стояли мы на заставе в провинции Панджшер. Кругом горы, ущелья, дороги узкие. Красивые места, если забыть, что за каждым камнем может сидеть душман.
Душманами мы называли моджахедов. Местные партизаны, которые воевали против правительства и нас. Хорошо знали горы, появлялись внезапно и так же исчезали.
Первый месяц прошёл относительно спокойно. Караулы, патрулирование, охрана конвоев. Стреляли в нас иногда, но издалека. Мы отвечали, они уходили.
Командиром нашего взвода был старший лейтенант Громов. Парень лет двадцати пяти, худой, жилистый. Служил уже второй год, знал обстановку.
— Запомните главное, — говорил он нам. — Здесь нет понятия мирного населения. Сегодня он пастух, завтра с гранатомётом на тебя выйдет. Доверять можно только своим.
Мы слушали внимательно. Он говорил не для запугивания, а по делу. Потери во взводе уже были до нашего прихода.
Помню первый бой. Мы сопровождали колонну с продовольствием в соседнюю заставу. Дорога шла по ущелью, справа и слева скалы. Идеальное место для засады.
— Всем быть начеку, — сказал Громов по рации. — Участок опасный.
Не прошли мы и километра, как началось. Сначала взрыв впереди, колонна остановилась. Потом выстрелы со всех сторон. Пули свистят, рикошетят от камней.
— Занять позиции! Огонь по склонам! — кричит Громов.
Мы выскакиваем из машин, ложимся за камни, начинаем отстреливаться. Первый раз стреляю не по мишеням, а по людям. Вижу вспышки выстрелов в скалах, туда и стреляю.
Витька рядом ложится, лицо белое.
— Миха, я ранен!
— Где?
— Нога. Задело что-то.
Смотрю, действительно кровь на штанине. Перевязываю бинтом из аптечки.
— Терпи, Витёк. Сейчас отобьёмся.
Бой длился минут двадцать. Вызвали вертолёты, они прошлись по склонам из пушек. Душманы отступили. У нас трое раненых, один убитый. Водитель первой машины, подорвался на мине.
Его вытащили из кабины, накрыли плащ-палаткой. Я стоял рядом, смотрел на этот бугорок под брезентом и понимал: парень ещё утром курил, шутил. А теперь его нет.
После того боя я словно очнулся. Понял, что это не учения, не игра. Здесь убивают по-настоящему. И я могу быть следующим под плащ-палаткой.
Витьку эвакуировали в госпиталь. Ранение оказалось лёгким, осколок задел икру. Вернулся он через месяц, похудевший, но живой.
— Повезло тебе, — сказал я.
— Знаю. Многие там лежат, кому не повезло совсем.
Мы продолжали служить. Выезды на сопровождение, зачистки кишлаков, патрулирование. Каждый день как на пороховой бочке. Не знаешь, вернёшься или нет.
Помню один случай. Поехали мы в горный кишлак, проверять информацию о складе оружия. Деревня маленькая, домов двадцать. Жители смотрят на нас со злобой, но молчат.
Громов разделил взвод. Половина обыскивает дома, половина прикрывает периметр. Я попал в группу прикрытия. Стою у края деревни, смотрю на дорогу.
Вдруг слышу детский плач. Оборачиваюсь, вижу: мальчик лет пяти сидит у дома, ревёт. Рядом никого нет.
Подхожу к нему.
— Что случилось, малыш?
Он смотрит на меня испуганно, не отвечает. Я достаю из кармана шоколадку, протягиваю ему. Мы перед выездами всегда брали сладости для детей. Помогало устанавливать контакт.
Мальчик берёт шоколадку, перестаёт плакать. Я глажу его по голове, ухожу обратно на позицию.
Вечером Громов рассказал: в том доме, у которого сидел мальчик, нашли схрон с гранатами. Отец мальчика был душман. Где он сам, непонятно. Ушёл в горы, наверное.
Я думал потом: мальчик плакал, потому что отца забрали? Или потому что знал, что в доме оружие? Никогда не узнаю.
Служба шла своим чередом. Жара, пыль, горы. Редкие письма из дома. Мать писала, что ждёт, молится за меня каждый день. Отец коротко: держись, сынок.
Отвечал я тоже коротко. Что рассказывать? Про бои, про убитых? Писал, что всё нормально, служба идёт, скоро дембель.
Самым тяжёлым было не физическое напряжение, а моральное. Постоянный стресс, ожидание. Ты не знаешь, когда прилетит пуля, когда рванёт мина. Живёшь на нервах, спишь чутко, вскакиваешь от любого звука.
Витька как-то признался:
— Миха, я боюсь. Каждый день боюсь, что не вернусь.
— Все боятся. Кто говорит, что не боится, тот врёт.
— А ты как справляешься?
— Не думаю об этом. Делаю свою работу, выполняю приказы. Некогда бояться.
Но на самом деле я тоже боялся. Просто виду не показывал.
Худший день был в декабре. Нас отправили на зачистку горного ущелья. Разведка доложила о крупной группе душманов. Взяли два взвода, технику, миномёты.
Поднялись в горы рано утром. Холодно, мороз по ночам был градусов десять. Идём по тропе, кругом скалы, тишина. Слишком тихо.
— Не нравится мне это, — сказал Громов. — Готовьтесь к контакту.
Не успел он договорить, как началось. Душманы били с трёх сторон. Пулемёты, гранатомёты, автоматы. Огонь плотный, залечь негде. Тропа узкая, с одной стороны скала, с другой обрыв.
— Вперёд! Прорываться! — кричит Громов.
Бежим под огнём, стреляем на ходу. Слышу, как пули свистят рядом, бьют в камни. Кто-то кричит, ранен.
Витька бежит рядом, вдруг падает. Я оборачиваюсь, вижу: лежит, не двигается.
— Витёк!
Подбегаю к нему, переворачиваю. Глаза открыты, смотрит в небо. В груди дыра, кровь хлещет. Понимаю: всё, не спасти.
— Витька, держись! Сейчас медика!
Но он не слышит уже. Глаза стекленеют, дыхание останавливается. Умирает у меня на руках.
Меня кто-то дёргает за рукав.
— Михалыч, бежим! Прикроем потом!
Я кладу Витьку на землю, бегу дальше. Внутри всё онемело. Друг погиб. Парень, с которым служили полгода, смеялись, мечтали о дембеле.
Бой закончился через час. Мы взяли ущелье, душманы отступили. Но цена была большая. Пятеро убитых, восемь раненых. Витька среди погибших.
Его тело привезли на заставу, положили в цинковый гроб. Я стоял рядом, смотрел на закрытую крышку. Под ней мой друг. Теперь его отправят домой, в Саратов. Родители похоронят.
После гибели Витьки я как будто закрылся. Перестал близко общаться с кем-то, держал дистанцию. Боялся привязаться и потом потерять.
Служба продолжалась. Ещё полгода в горах, в пыли, под обстрелами. Потом наконец приказ: взвод отправляется домой. Отслужили положенный срок.
Мы грузились в самолёт, и я не мог поверить, что это правда. Что живой уезжаю. Что больше не буду слышать свист пуль, взрывы мин, крики раненых.
Летели домой, и я смотрел в иллюминатор. Внизу горы, пустыни, потом граница. Мы пересекли её, и кто-то закричал:
— Всё! Дома!
В самолёте раздались аплодисменты, смех. Кто-то плакал. Мы вернулись живыми. Не все, но многие.
Встречали нас торжественно. Оркестр, речи, родственники. Мать увидела меня, заплакала, бросилась обнимать. Отец стоял рядом, глаза блестят.
— Вернулся, сынок. Слава богу.
Я обнял их обоих, крепко прижал к себе. Дома. Живой. Целый.
Но радость была неполной. Витьки нет. Его родители стояли у гроба в Саратове, хоронили единственного сына. А я вернулся.
Прошло с тех пор сорок лет. Я женился, вырастил детей, работаю. Обычная жизнь. Но Афганистан со мной всегда. Иногда снятся те горы, тот бой, Витькино лицо.
Встречаемся мы, афганцы, каждый год пятнадцатого февраля. Приходим к памятнику, несём цветы, вспоминаем погибших. С каждым годом нас меньше. Кто-то умер, кто-то болеет, кто-то переехал.
Молодёжь смотрит на нас с любопытством. Кто эти старики с орденами на пиджаках? Ветераны какой-то далёкой войны.
А мы помним. Помним жару, пыль, горы. Помним друзей, которые не вернулись. Помним, как было страшно и как верили, что выживем.
Афганистан научил меня ценить жизнь. Каждый день, каждую минуту. Потому что там я видел, как быстро всё может оборваться. Один миг, и тебя нет.
Рассказываю я эту историю редко. Тяжело вспоминать. Но считаю, что люди должны знать. Должны помнить о той войне, о тех, кто там остался навсегда.
Витька Кузнецов из Саратова. Весёлый парень с добрым сердцем. Погиб в горах Афганистана в восемьдесят третьем году. Ему было девятнадцать лет.
Вечная память.