Ключ застрял. Алина с раздражением дернула его, чувствуя, как капли дождя с воротника пальто стекают за шиворот. Весь день был какой-то нервный, несобранный, и эта маленькая неудача у собственной двери показалась последней каплей.
«Черт, ну давай же», — прошептала она, сделав глубокий вдох.
Щелчок, наконец, раздался. Она толкнула дверь, уже представляя, как снимет мокрые сапоги, завалится на диван и минут пятнадцать будет просто молчать, глядя в потолок. Катя, должно быть, делает уроки в своей комнате.
Но едва она переступила порог, воздух в прихожей показался ей другим. Не тем, чем он был утром. Витал легкий, едва уловимый запах – не ее духов и не максимова одеколона. Что-то сладковатое, знакомое и от этого вдвойне тревожное. Пирог? Из кухни доносился тихий гул голосов, приглушенный стеной, и мерцающий свет телевизора.
Алина нахмурилась. Максим не должен был быть дома в это время. И готовить он не умел. Она бесшумно, на автомате, поставила сумку, сняла пальто, движимая внезапным, ледяным предчувствием. Босиком, чтобы не скрипел пол, она подошла к арке, ведущей в гостиную.
И замерла.
На их большом диване, под тем самым пледом, который она купила в Икее, сидели две фигуры, прижавшись друг к другу. На экране мелькали яркие мультяшные герои. В миске на столике дымился попкорн.
Маленькая рука Кати лежала на коленях Галины Петровны. Свекровь, невысокая, круглолицая женщина с аккуратной седой завивкой, что-то тихо говорила внучке, и та, не отрывая взгляда от телевизора, согласно кивала. Это была картина идеального, тихого семейного вечера. Картина, от которой у Алины кровь бросилась в лицо, а потом отхлынула, оставив только леденящую пустоту в груди и звон в ушах.
Она не поверила своим глазам. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Это был сон, кошмар, галлюцинация от усталости. Но нет. Она видела каждую детень: знакомую кофту Галины Петровны, новую заколку в волосах Кати, которой утром не было. Слышала ее смех – тот самый, грудной, немного фальшивый, который она не слышала полгода.
Полгода. Ровно полгода назад она выставила эту женщину за дверь. Выставила после того, как та, нарушив все запреты, тайком увела восьмилетнюю Катю к какой-то «целительнице», напоила ребенка какой-то вонючей травой, после чего у девочки начался жуткий приступ паники и аллергии. Алина тогда, в ярости и страхе, кричала, что это похищение, что она вызовет полицию. Галина Петровна визжала, что хотела как лучше, снять «сглаз». Максим метался между ними, бледный и жалкий. В итоге свекровь, проклиная невестку, уехала к себе в хрущевку на окраине. Максим поклялся, что мать больше не переступит порог их дома без согласия Алины. Поклялся, выбирая свою новую семью.
И вот она здесь. Как ни в чем не бывало. У себя дома. С ее дочерью.
Ноги у Алины стали ватными. Она инстинктивно схватилась за косяк, чтобы не упасть. В горле встал ком, и она сглотнула его, чувствуя вкус железа.
Катя, словно почувствовав на себе чужой взгляд, медленно обернулась. Ее глаза, такие же серые, как у Алины, расширились. Не от страха, а от радостного удивления.
— Мама! Ты рано! — девочка оживилась и потянулась к ней, но не встала с дивана, не вырвалась из-под бабушкиной руки. — Смотри, бабушка приехала! И пирог с яблоками испекла, самый вкусный! Она сказала, что ты все уже простила и разрешила нам смотреть мультики подольше!
Голос Кати звенел, как стеклышко, разбивающееся о каменный пол. Слова «все простила» прозвучали как приговор.
Галина Петровна, наконец, подняла на нее взгляд. В ее глазах не было ни страха, ни раскаяния. Было спокойное, даже чуть торжествующее удовлетворение. Она погладила Катю по голове.
— Ну конечно, простила, — сказала она мягким, медовым голосом, глядя прямо на Алину. — Разве можно долго сердиться на родного человека? Мы же семья.
Алина не могла вымолвить ни слова. Она перевела взгляд с улыбающейся свекрови на сияющее лицо дочери, и мир вокруг поплыл. В этот момент в прихожей заскрипела дверь, щелкнул замок. На пороге появился Максим, держа в руках пакет из супермаркета.
— Привет, я купил мороженого, думал... — он начал было, но его взгляд скользнул по бледному, как полотно, лицу жены, застывшей в дверном проеме, затем перешел на диван, на фигуру матери, обнимающую его дочь. Слова застряли у него в горле. Пластиковый пакет выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим шумом упал на паркет. Яркая упаковка мороженого выкатилась и замерла у ног Алины.
Они молча смотрели друг на друга через всю прихожую. В его глазах мелькнуло то самое, чего она боялась больше всего: виноватая растерянность, панический страх перед выбором, который он, казалось, уже сделал полгода назад. И в этой немой сцене, под аккомпанемент веселой мультяшной песенки из гостиной, Алина поняла абсолютно все.
Ее муж ее предал. Предал тихо, за ее спиной, приведя в их дом того, кто чуть не сломал психику их ребенку. И теперь они втроем – Максим, его мать и обманутая Катя – были по одну сторону баррикады. А она, Алина, стояла по другую. Одна.
Тишина длилась, возможно, всего несколько секунд, но для нее она растянулась в вечность. И в этой вечности рождалось нечто новое. Не истерика, не крик. Холодная, кристальная ярость. И решение.
Но пока она просто стояла, сжимая пальцами деревянный косяк так, что суставы побелели, глядя в глаза мужу, который не мог выдержать ее взгляд и опустил голову.
Гул в ушах нарастал, заглушая веселую музыку из телевизора. Алина разжала пальцы, вонзившиеся в косяк, и медленно, с невероятным усилием, повернулась к мужу. Она не смотрела на свекровь, не смотрела на Катю. Только на него. Ее молчание было страшнее любых криков.
— Максим, — ее голос прозвучал чужим, плоским, без интонаций. — Ко мне. На кухню. Сейчас.
Она не стала ждать ответа, развернулась и прошла через прихожую, даже не взглянув на упавший пакет. Шаги ее были твердыми, гулкими по паркету. Она чувствовала на спине три пары глаз: испуганный взгляд дочери, тяжелый, оценивающий взгляд свекрови и, вероятно, полный отчаяния взгляд мужа.
На кухне пахло тем самым яблочным пирогом. Он красовался на столе, румяный, посыпанный сахарной пудрой. Алину от вида этой домашней идиллии затошнило. Она подошла к окну, уперлась ладонями в холодную столешницу и закрыла глаза, пытаясь собраться.
Сзади послышались шаркающие шаги. Максим вошел и остановился у порога, словно боясь пересечь невидимую границу.
— Лина... я...
— Заткнись, — перебила она его, не оборачиваясь. Голос дрогнул, выдавая напряжение. — Сначала ты мне объяснишь. Потом будешь оправдываться. Объяснишь, как она здесь оказалась. Объяснишь, почему моя дочь сидит с ней, обнявшись, после всего, что было. Объяснишь, что за бред она нашла Кате про «все простила».
Она, наконец, повернулась к нему. Лицо было бледным, но сухим. Глаза горели холодным синим огнем.
Максим стоял, опустив голову, его руки беспомощно повисли вдоль тела. Он выглядел не мужчиной, хозяином в доме, а пойманным с поличным подростком.
— Мама... она звонила. Постоянно звонила. Плакала. Говорила, что не может жить без внучки. Что осознала свою ошибку.
— И ты поверил? — Алина фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что он вздрогнул. — После того, как она называла меня ведьмой, которая навела на нее порчу? После того, как грозилась забрать у нас Катю через суд, потому что она, мол, «настоящая родня»? Ты поверил этим слезам?
— Она же одна, Лина! — в голосе Максима прорвалась нотка мольбы. — Старая, больная женщина! Она сказала, что просто хочет увидеть Катю, хотя бы ненадолго. Что все это время каялась. Что... что без нас ей не жить.
Алина закатила глаза к потолку, делая глубокий вдох, чтобы не закричать.
— И что? Ты взял и привез ее сюда? Прямо в наш дом, пока я на работе? Ты хоть понимаешь, что это за ложь? Ты вводишь в заблуждение нашу дочь! Ты позволил ей думать, что я дала согласие!
— Я не знал, что она это скажет! — вспыхнул Максим, начиная защищаться. — Я сказал маме: «Только на час, только чай попить, и чтобы Алина не знала, она еще не готова». Я думал, они просто посидят, поговорят...
— Ты думал? — Алина медленно подошла к нему, и он невольно отступил на шаг. — Ты, Максим, не думал. Ты пошел у нее на поводу, как всегда! Как шесть месяцев назад, когда она уговаривала тебя отвести Катю к своей шарлатанке, а ты, вместо того чтобы сразу позвонить мне, согласился «не волновать маму по пустякам»! История повторяется, только теперь ты лжешь уже не ей, а мне!
Она видела, как его лицо исказилось от боли и стыда. Он знал, что она права. Знание это висело между ними тяжелым, уродливым грузом.
— Она сказала, что это последний раз. Что уедет и больше не будет просить. А Катя... Катя обрадовалась. Спрашивала про бабушку постоянно. Я не мог...
— Мог! — выкрикнула Алина, теряя последние остатки самообладания. — Ты должен был! Ты обещал! Ты клялся, что выберешь нас! Я тогда, помнишь, что сказала? Я сказала: «Или я и дочь, или твоя мать в нашем доме». И ты выбрал! Или это был не выбор, а просто способ заткнуть мне рот на время?!
Слезы, наконец, навернулись ей на глаза, но она с яростью смахнула их тыльной стороной ладони. Плакать при нем она не хотела. Не сейчас.
— Я выбрал вас! — голос Максима сорвался на крик. — Я же ее выгнал! Полгода я ее почти не видел! Но она мать, Алина! Моя мать! Как я могу закрыть перед ней дверь навсегда? Как я могу запретить ей видеться с внучкой?
— Легко! — парировала Алина. — Когда эта «мать» представляет опасность для твоего ребенка! Она не просто баловство позволила, Максим! Она отвезла ее к незнакомой женщине, которая травила ее бог знает чем! У Кати потом неделю кошмары были, и ты это видел! Она не уважает меня, не уважает наши правила, не уважает границы! А ты... ты не уважаешь меня. И наш договор. И нашу семью.
Она замолчала, переведя дух. В гостиной было тихо. Музыка стихла. Алина с ужасом представила, что Катя и Галина Петровна подслушивают у двери. Но сейчас это уже не имело значения.
— И что теперь? — спросила она тихо, почти шепотом. — Она распаковалась? Пирог испекла. Собирается остаться? Уложит Катю спать? Займет нашу гостевую комнату, которую мы под кабинет делали?
Максим не ответил. Он молча смотрел в пол, и по его лицу было видно, что именно такой сценарий, вероятно, витал в голове у его матери, а он, как обычно, не нашел в себе сил ему противоречить.
— Ты знаешь, что я сделаю? — голос Алины вновь обрел сталь. — Я сейчас зайду туда, возьму Катю за руку, и мы уедем. К моим родителям. А потом, Максим, мы будем решать через суд порядок твоих встреч с дочерью. И в этом порядке не будет ни слова о твоей матери. Никогда.
Он поднял на нее испуганные глаза.
— Ты не можешь...
— Могу! — перебила она. — Я ее мать. И после той истории со знахаркой у меня есть все основания считать твою мать человеком, оказывающим вредное влияние. Суд прислушается. Или ты забыл, что мы тогда даже заявление в полицию собирались писать? Оно, кстати, так и лежит у меня в черновиках.
Это была полуправда, но она сработала. Максим побледнел еще сильнее.
— Лина, пожалуйста... не надо скандала. Не надо уезжать. Давай поговорим... все обсудим.
— Обсуждать уже нечего. Ты все обсудил без меня. Ты сделал свой выбор. Опять. — Она посмотрела на него с таким ледяным разочарованием, что он съежился. — Ты предал меня. И предал нашу дочь, позволив вновь впутать ее в свои больные отношения с матерью.
Она двинулась к выходу с кухни, намереваясь пройти в гостиную. Максим метнулся и схватил ее за руку.
— Подожди! Я... я попрошу ее уйти. Сейчас. Сразу. Только не уезжай. Не забирай Катю.
В его глазах была настоящая паника. Паника потерять все. Но Алина выдернула руку.
— Слишком поздно, Максим. Ты должен был попросить ее не приходить. А теперь... теперь я даже не уверена, что поверю, если она уйдет. Потому что в следующий раз, когда я задержусь на работе, ты снова впустишь ее. Или отвезешь Катю к ней. Ты показал, где твоя слабина. И она будет давить на нее снова и снова.
Она вышла из кухни, оставив его стоять среди запаха свежей выпечки и рухнувших обещаний. В прихожей она увидела Катю. Девочка стояла, прижавшись к стене, и смотрела на нее огромными испуганными глазами. Из гостиной доносился ровный, спокойный голос Галины Петровны:
— Не бойся, рыбка. Мама с папой просто поговорили. Взрослые иногда ссорятся, ничего страшного.
Этот голос, этот тон, эта ложная успокаивающая теплота стали последней каплей. Алина поняла, что война, которую она считала законченной, только что началась по-новому. И на этот раз она должна была выиграть ее любой ценой. Но кричать и выгонять свекровь скандалом — значило проиграть в глазах дочери и дать мужу роль жертвы. Нет. Нужен был другой план. Холодный, точный и беспощадный.
Она подошла к Кате, присела перед ней и взяла ее холодные ручки в свои.
— Все в порядке, солнышко, — сказала она, заставляя свои губы сложиться в подобие улыбки. — Папа и я... выясняли кое-что. Иди, пожалуйста, в свою комнату. Поиграй немного. Маме нужно еще поговорить с бабушкой.
Катя кивнула, не совсем уверенная, но послушная, и побежала в детскую. Алина медленно поднялась и направилась в гостиную, где ее ждала Галина Петровна. Та сидела в кресле, поправляя складки на своей юбке, с виду совершенно спокойная. Но в ее глазах, устремленных на невестку, читался вызов и готовность к бою.
Алина остановилась в дверях. Она не села.
— Галина Петровна, — начала она, и ее голос, к ее собственному удивлению, звучал ровно и вежливо. — Вы будете ночевать?
Галина Петровна не спешила с ответом. Она потянулась к чашке, стоявшей на столике, сделала маленький, размеренный глоток, как будто в ее руках был не простой чай, а дорогой элитный сорт. Поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал неожиданно громко в напряженной тишине.
— А что, разве можно иначе? — спросила она, поднимая на Алину удивленные, даже немного обиженные глаза. — Сейчас уже поздно, темно, да и дождь на улице. А я, знаешь ли, не молоденькая, по темным улицам одной шастать. Да и Катюша так обрадовалась... Просила, чтобы я осталась. «Бабушка, — говорит, — побудь с нами». Разве я могла ей отказать?
Каждое слово было отточенным, как лезвие. В них была и забота о себе, и трогательная ссылка на волю внучки, и тонкий укор в адрес Алины: мол, ты бы отказала, а я — любящая бабушка — нет.
Алина почувствовала, как сжимаются челюсти. Она все еще стояла в дверях, не желая приближаться, словно это был не ее дом.
— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала она, сохраняя ровный тон. — Планируете ли вы остаться на ночь. Конкретно.
— Ну, если ты не против, конечно, — Галина Петровна развела руками, изображая покорность. — Я в гостевой могу. Или на диване. Мне не впервой. Главное — быть рядом с семьей.
— Гостевой комнаты нет, — холодно отрезала Алина. — Там мой кабинет. А диван — не спальное место для человека вашего возраста. У вас же своя квартира, Галина Петровна. В двадцати минутах езды. Максим может вас отвезти.
Из коридора донесся шорох. Максим стоял на пороге кухни, слушая. Его лицо было маской страдания.
— Алина, ну что ты... — начал он жалобно.
— Я спрашиваю твою мать, — не оборачиваясь, парировала Алина. — И, кажется, она уже все решила за нас.
Галина Петровна вздохнула, полным драматизма жестом приложив руку к груди.
— Вижу, я опять лишняя. Опять мешаю. Ну что ж... раз хозяйка против, я, конечно, уйду. Только вот Катюша... как ей это объяснить? Она так ждала, чтобы я почитала ей на ночь. Новую книжку привезла.
«Хозяйка». Слово было произнесено с такой ядовитой интонацией, что оно висело в воздухе, как запах гари. Мол, ты тут временно, а родственные связи — навсегда.
В этот момент дверь в детскую приоткрылась. В щелке показалось испуганное личико Кати.
— Бабушка, ты куда? Ты же обещала остаться...
Галина Петровна тут же преобразилась. Ее лицо озарилось теплой, сияющей улыбкой, которую Алина видела только в обращенном к внучке.
— Никуда я не денусь, родная! Мама просто беспокоится, все ли мне будет удобно. Иди ко мне.
Катя, бросив неуверенный взгляд на мать, все же выскользнула из комнаты и подбежала к бабушке. Та обняла ее, прижала к себе, бросив Алине быстрый, торжествующий взгляд поверх головы ребенка. Мол, смотри, к кому твоя дочь тянется.
— Видишь? — тихо, но так, чтобы слышала Алина, сказала свекровь, гладя Катю по волосам. — Девочке нужна бабушка. Нужна семья полная. А то все работа да работа... Ребенок одиноким растет.
Алину пронзила острая, режущая боль. Не от слов, а от картины. Ее дочь, ее маленькая девочка, ищет утешения у этого человека. У человека, который обманом, лестью и подарками строит мостик в ее детское сердце, чтобы потом беспрепятственно по нему пройти.
— Катя, иди, пожалуйста, закончи убирать игрушки в комнате, — сказала Алина, и голос ее прозвучал резче, чем она хотела.
Катя надула губки.
— Но я уже почти все убрала...
— Катя, пожалуйста, — повторила мать, и в ее тоне зазвенела сталь, которую девочка узнала. Это был тон, не терпящий возражений.
Нехотя, Катя выскользнула из бабушкиных объятий и поплелась обратно в детскую, но не закрыла дверь до конца.
Галина Петровна снова откинулась в кресло, и ее лицо потеряло слащавое выражение. Оно стало жестче, старше.
— Зачем ты ее гонишь? Ребенок хочет общения.
— Она получит общение после того, как выполнит свои обязанности, — отчеканила Алина. — И, Галина Петровна, давайте договоримся. В этом доме есть правила. Для всех. И для вас тоже, если вы находитесь здесь в гостях.
Свекровь подняла брови.
— Правила? Какие еще правила? Я в своем сыновнем доме, если что.
— Это наш с Максимом дом. И правила устанавливаем мы. Вместе, — Алина сделала ударение на последнем слове, бросая взгляд на мужа, который молча наблюдал за этим поединком, прижавшись к стене. — Первое: визиты — только по предварительному согласованию. Со мной. Второе: вы не отменяете наши с Катей договоренности и не разрешаете ей то, что запрещено. Третье: вы не обсуждаете со мной вопросы ее воспитания в ее присутствии. И вы уж точно не говорите ей, что я что-то «простила», когда это неправда.
Галина Петровна усмехнулась, коротко и сухо.
— Ох, как все строго. Прямо казарма. А любовь? А душевность? Их в твоих правилах нет?
— После вашей «душевной» помощи с экстрасенсом, — холодно ответила Алина, — у меня к вашим методам «любви» большие вопросы. Я — мать Кати. И ее безопасность и психологическое состояние для меня важнее всего. В том числе — важнее чьих-то обид и амбиций.
Она увидела, как глаза свекрови сузились. Попадание было точным.
— Я хотела помочь! — зашипела Галина Петровна, теряя самообладание. — Ты сама не справлялась! Ребенок был нервный, плаксивый! Я видела, что на нем порча! А ты, современная, в психологов каких-то веришь!
— Да, верю. И в аллергологов верю. И в то, что нельзя поить детей неизвестными отварами. Это называется здравый смысл и ответственность, — Алина перевела дух. Спорить о том, что было, не имело смысла. — Мы говорим о настоящем. Вы остаетесь сегодня. На диване. Завтра утром Максим отвезет вас домой. И до следующего визита, о котором мы договоримся заранее, вы не появляетесь здесь и не звоните Кате на мой телефон. Понятно?
Она не спрашивала, она констатировала. И ждала ответа.
Галина Петровна тяжело дышала, глядя на нее с нескрываемой ненавистью. Потом ее взгляд переметнулся на сына, ища поддержки. Но Максим уставился в пол, не в силах выдержать ни взгляд матери, ни взгляд жены.
— Понятно, — наконец, проскрипела свекровь. — Хозяин — барин. Буду как мышь. Сидеть тихо. Лишь бы к внучке пускали.
Это была не капитуляция. Это была декларация войны другими средствами. Алина это поняла. Но на сегодня поле было за ней. Она кивнула.
— Хорошо. Я принесу вам подушку и одеяло.
Она развернулась и пошла в спальню. Проходя мимо Максима, она почувствовала, как он хотел что-то сказать, протянуть руку. Она не остановилась.
В спальне она закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец, пробежала по ее телу. Она сжала кулаки, чтобы они не тряслись. Перед глазами стояло лицо Кати, прижавшееся к плечу Галины Петровны. И тихий, вкрадчивый голос, доносившийся из приоткрытой двери детской, когда она шла обратно с одеялом в руках:
— Не грусти, моя хорошая. Бабушка всегда на твоей стороне. Мы с тобой — самые родные. Это наш с тобой секрет, да?
Алина замерла, затаив дыхание. Из комнаты Кати не последовало ответа. Только тишина.
И в этой тишине Алина поняла самую страшную вещь. Физически выгнать свекровь было недостаточно. Она уже здесь, в голове у ее ребенка. И чтобы выиграть эту войну, нужно было не просто выставить врага за дверь. Нужно было аккуратно, бережно, но бесповоротно вынуть из сознания дочери те семена, которые уже начали прорастать. И для этого нужен был не скандал, а стратегия. И доказательства.
Она распрямилась, взяла одеяло и подушку. Лицо ее в отражении зеркала в прихожей было спокойным и уставшим. Но в глазах, глубоко внутри, горела решимость. Она выйдет из этой комнаты, отдаст постель, пожелает спокойной ночи. А завтра, в первую же свободную минуту, она позвонит Ольге. Своей подруге, семейному юристу. Пришло время переходить от эмоций к плану. От защиты — к нападению.
На следующее утро, после бессонной ночи, проведенной в обнимку с подушкой на краю кровати (Максим пытался прикоснуться, но она отстранилась, и он затих, повернувшись к стене), Алина разбудила Катю, помогла ей собраться в школу. В гостиной диван был аккуратно застелен, одеяло сложено. Галина Петровны уже не было. В кухне, рядом с пустой чашкой, лежала записка, написанная ее размашистым почерком: «Максим, не беспокойся, уехала на такси. Спасибо за ночлег. Катюша, целую. Бабушка».
«На такси». Не дождалась сына. Жест, призванный вызвать чувство вины. И он сработал. Максим, прочитав записку, помрачнел и весь завтрак избегал взгляда жены.
— Я отвезу Катю, — сказал он, когда девочка надела куртку.
—Хорошо, — коротко кивнула Алина. — У меня совещание раннее.
Это была ложь. Совещание было в одиннадцать. А сейчас — без десяти девять. Как только дверь закрылась за ними, Алина, не притронувшись к кофе, схватила телефон. Ее пальцы дрожали, когда она набирала номер.
— Оль, привет. Ты на работе? Можно тебя на пять минут? Срочно. Очень.
Голос подруги на другом конце провода сразу насторожился.
— Алин? Ты в порядке? Голос какой-то... Говори, где ты?
— Дома. Но это ненадолго. Можно я подъеду? Мне нужен... совет. Юридический. И человеческий.
— Конечно, приезжай. У меня клиент в десять, значит, до десяти свободно.
Офис Ольги, небольшой, но уютный кабинет в центре, всегда действовал на Алину успокаивающе. Здесь пахло кофе, бумагой и порядком. Совсем не так, как сегодня утром в ее квартире, где витал невидимый, но ощутимый запах чужих духов и раздора.
Ольга, высокая брюнетка с собранными в тугой пучок волосами и умными, проницательными глазами, встретила ее без лишних слов, просто обняла крепко, а потом налила в кружку крепкого чая.
— Рассказывай. Что стряслось? Опять со свекровью?
Алина опустилась в кресло. И слова полились сами, сбивчиво, путано, с возвращениями к прошлому и мучительными подробностями вчерашнего вечера. Про ужас в прихожей, про предательство Максима, про диван, про шепот «наш секрет». Ольга слушала, не перебивая, только лицо ее становилось все суровее, а брови сходились в одну грозную линию.
Когда Алина закончила, в кабинете повисла тяжелая тишина.
— Ну что, — выдохнула Ольга, отодвигая от себя блокнот, на котором что-то помечала. — Свекровь у тебя — классический манипулятор с признаками эмоционального насилия. А муж... муж — классическая жертва такого родителя, который так и не смог вырваться из-под юбки. Только теперь он тянет под эту юбку и твою дочь.
— Я это понимаю, Оль! — голос Алины дрогнул. — Но что делать? Я не могу просто выгнать ее снова. Она теперь втихаря с Максимом договорится, а я буду крайней в глазах Кати. Она уже «добрая бабушка», а я — «злая мама, которая вечно работает и бабушку выгоняет».
— Именно, — кивнула Ольга. — Потому что криком и скандалом ты играешь на ее поле. Она этого и ждет. Чтобы ты взорвалась, наговорила лишнего при Кате, а она осталась белой и пушистой жертвой. Нет. Нужно действовать хладнокровно. С умом. И с доказательствами.
Она взяла блокнот и начала четко, по пунктам, как на консультации.
— Во-первых, забудь про «права бабушки». Бабушка имеет право на общение с внуком только в случае, если это не противоречит интересам ребенка и если не лишена родительских прав. Родители — законные представители. Ты и Максим. Вы решаете, с кем, когда и как общается Катя. Если один из родителей против общения с конкретным родственником, особенно при наличии конфликта, суд это учитывает. А у нас есть конфликт. И последствия в виде стресса у ребенка.
— Но Максим же за, — горько сказала Алина. — Он на ее стороне.
— Пока. Или до поры до времени, — поправила Ольга. — Но юридически твое мнение тоже вес имеет. Особенно если ты докажешь, что общение вредно. Для этого нужны доказательства. Факты.
— Какие доказательства? Она же не бьет ее. Она... она травмирует психику. Лестью, подкупом, настраиванием против меня.
— Это и есть эмоциональное насилие. Или вредное влияние. Но суду нужны не твои ощущения, а факты. Поэтому пункт второй: начинай собирать доказательства. Аккуратно, без паники.
Ольга стала загибать пальцы.
— Первое: аудиозаписи. Включи диктофон на телефоне перед любым разговором с ней. Особенно, когда Максим рядом. Законность записей, сделанных без предупреждения, — вопрос спорный, но для суда по семейным делам, для установления характера отношений, они могут иметь значение. Главное — не публиковать их нигде, использовать только как доказательство для себя, для мужа и, в крайнем случае, для суда.
— То есть, я должна ее... провоцировать? — с ужасом спросила Алина.
— Не провоцировать, а фиксировать. Перестань с ней спорить при Кате. Наоборот. Веди себя... ну, внешне спокойно. Скажи, что подумала и готова дать ей шанс. Пусть она расслабится. Пусть думает, что победила. А когда она расслабится — она начнет говорить. Говорить то, что думает на самом деле. И обязательно проговорится. Такие, как она, не могут долго играть роль. Им нужно самоутвердиться, показать, кто тут главный. Вот тогда ты и включишь запись.
Алина слушала, и внутри все сжималось от отвращения к этой затее. Но разум подсказывал, что другого выхода нет.
— Второе: фиксируй нарушения. Если она кормит Катю сладостями перед обедом, игнорирует твои запреты на мультики, критикует тебя при ребенке — записывай даты, факты, по возможности — делай скриншоты переписки, если она что-то пишет. Веди дневник наблюдений. Сухо, без эмоций: «Дата. Факт. Присутствовал Максим (да/нет). Реакция Кати».
— Это звучит как слежка, — прошептала Алина.
— Это защита твоего ребенка, — жестко парировала Ольга. — Третье: поговори с Катей. Аккуратно, без давления. Спроси, о чем они говорят с бабушкой, что бабушка говорит про тебя, про папу. Записывай. Слово в слово. Но будь осторожна, не делай из дочери шпиона. Просто будь внимательной мамой, которая интересуется жизнью ребенка.
Ольга отпила чаю и посмотрела на Алину прямо.
— И последнее, самое тяжелое. Будь готова к тому, что твой муж может так и не встать на твою сторону. Собирай доказательства и для него тоже. Чтобы в один момент, когда у тебя будет достаточно фактов, ты могла сесть с ним и сказать: «Смотри, что делает твоя мать. Выбирай: или мы с Катей, или ее интриги. Окончательно». И чтобы у тебя были не просто слова, а вот это, — она постучала пальцем по блокноту.
— А если он и тогда не выберет нас? — голос Алины прозвучал потерянно.
Ольга вздохнула.
— Тогда это будет уже не про свекровь, Алин. Это будет про твой брак. И тебе придется решать, можешь ли ты жить с человеком, который ставит маму выше своей жены и дочери. И тогда эти же доказательства помогут тебе в суде определить порядок общения Кати с отцом. Ты сможешь ходатайствовать, чтобы его свидания с дочерью проходили без присутствия Галины Петровны. На законных основаниях.
Алина закрыла глаза. Картина будущего, которую нарисовала подруга, была мрачной. Война, слежка, суды... Но другой картины — где Галина Петровна волшебным образом исчезает, а Максим превращается в сильного защитника семьи — просто не существовало. Это была иллюзия, в которой она жила последние полгода. Иллюзия, которую вчера разбила одна встреча в прихожей.
Она открыла глаза.
— Хорошо. Я начну. Диктофон... дневник... Я попробую.
— Не «попробую», — строго сказала Ольга, вставая и обходя стол, чтобы снова обнять подругу. — Ты должна. Ради Кати. Ты сильная. Ты справилась с ней в прошлый раз. Справишься и сейчас. Но теперь — умнее.
Алина кивнула, чувствуя, как в груди вместо паники начинает разливаться холодная, тяжелая решимость. Она взяла сумку.
— Спасибо, Оль. Ты... ты мне как глоток воздуха.
— Не благодари. Позвони, если что. И, Алина... — Ольга задержала ее у двери. — Береги себя. Не дай ей сломать тебя. Помни, ради чего все это.
Возвращаясь домой, Алина не замечала ни толчеи в метро, ни серого неба за окном. В голове у нее выстраивался план. Шаг за шагом. Первое: проверить диктофон на телефоне. Второе: купить отдельный блокнот. Не красивый, а простой, вроде школьной тетради. Третье: поговорить с Максимом. Не скандалить. Сказать то, что от нее ждут. Дать им всем ложное чувство безопасности.
Когда она вставляла ключ в замок, ее рука уже не дрожала. Внутри было пусто и тихо. Она прошла на кухню, поставила чайник. Ее взгляд упал на крошки от вчерашнего пирога, все еще лежавшие на столе. Она взяла губку, смочила ее под краном и методично, с силой, стала стирать их со стола. Стирать каждый след, каждый намек на вчерашний визит.
«Хорошо, Галина Петровна, — думала она, глядя на безупречно чистую поверхность. — Давай поиграем. Ты думаешь, я эмоциональная истеричка, которую легко вывести из себя. Ошибаешься. Теперь я не просто невестка. Я — мать, защищающая своего ребенка. И у меня есть план».
Она выжала губку, и вода с остатками крошек с бульканьем утекла в слив. Вода была холодной и чистой. Как ее новая решимость.
Неделя пролетела в томительном, вымученном спокойствии. Алина купила простую тетрадь в клетку и спрятала ее в ящик ночного столика, под стопку своих журналов. Диктофон на телефоне был отрепетирован: одно касание в приложении – и запись началась. Она проверяла его по нескольку раз в день, параноидально следя, чтобы случайно не стереть нужные файлы.
Вечером в понедельник, когда Максим робко спросил, не против ли она, если мама зайдет в среду «буквально на час», Алина сделала паузу, будто обдумывая, а затем кивнула.
— Пусть приходит. Но только если к четырем. Я в тот день освобождаюсь пораньше, сама Катю из школы заберу и дома буду.
Максим не скрыл удивления и явного облегчения.
— Правда? Спасибо, Лина. Я... я знаю, что тебе тяжело. Она обещает вести себя прилично.
— Ладно, — Алина отвернулась к раковине, чтобы скрыть холодок в глазах. — Давай попробуем. Только давай сразу договоримся: никаких сюрпризов, как в прошлый раз. Все визиты — через меня. И только когда я дома. Договорились?
— Договорились, — поспешно согласился Максим, и она услышала в его голосе почти детскую радость. Он, наверное, уже представлял, как расскажет матери о «прогрессе». Как они все будут одной счастливой семьей.
В среду Галина Петровна явилась минута в минуту, с новым маленьким тортиком в коробочке. Она была одета скромнее обычного, и на лице у нее играла осторожная, подобострастная улыбка.
— Алина, здравствуй. Спасибо, что разрешила. Я... я испекла.
— Здравствуйте, — нейтрально ответила Алина, пропуская ее в прихожую. Она не стала помогать снимать пальто. — Катя в комнате, уроки делает. Закончит через полчаса.
— А я подожду, ничего, — почти зашептала свекровь, следуя за ней на кухню.
Алина налила чай. Молча. Пауза тянулась, становясь неловкой. Галина Петровна явно ожидала сцен, упреков, хоть какого-то накала. А тут — ледяная вежливость. Это сбивало ее с толку.
— Как работа? — наконец, спросила свекровь, отпивая из чашки.
—Нормально.
—Максим говорил, ты проект новый ведешь...
—Да.
Еще пауза. Алина чувствовала, как нарастает раздражение внутри этой женщины. Ей нужен был конфликт, чтобы почувствовать себя жертвой, чтобы потом пожаловаться сыну: «Я же старалась, а она со мной как со стенкой!» Но Алина была именно стеной. Гладкой и непроницаемой.
Когда Катя выскочила из комнаты, обрадованная приходу бабушки и виду торта, напряжение немного спало. Галина Петровна расцвела, угощая внучку, расспрашивая про школу. Алина сидела напротив, наблюдая. Она видела, как взгляд свекрови постоянно скользит по ней, ища слабину, проверяя. Видела, как та, обняв Катю, говорит:
— Ой, какая ты у меня умница стала! На маму все больше похожа! — И бросает на Алину быстрый взгляд: мол, видишь, я и тебя хвалю.
Это была игра. И Алина в нее играла. Она даже улыбнулась уголком губ.
— Да, у нас красавица растет.
Катя сияла от такого единодушия взрослых.
Перед уходом Галина Петровна задержалась у двери.
— Алина, может, в субботу... я могла бы забрать Катю из художественной школы? Погулять с ней немного в парке. Ты же в субботу работаешь, наверное?
Вопрос был задан медовым голосом, но Алина уловила в нем стальную нотку. Проверка границ.
— В субботу у меня совещание до двух, — ровно ответила Алина. — Я сама заберу Катю в три. Но спасибо за предложение.
На лице свекрови мелькнуло разочарование, быстро прикрытое улыбкой.
— Ну конечно, как скажешь. Я так, предложила...
Этот паттерн повторялся. Галина Петровна предлагала что-то, что нарушало установленный порядок или слегка выходило за рамки: забрать из школы, оставить на час у себя, купить Кате то, о чем Алина говорила «не сейчас». Каждый раз Алина вежливо, но неуклонно отказывала. И каждый раз фиксировала в своей тетради: «18.10. Предложение забрать К. из школы без моего присутствия. Отказано. М. присутствовал, отмахнулся: «Мама, не надо».
Максим, видя, что открытых скандалов нет, начал расслабляться. Он стал чаще улыбаться, пытался обнять Алину перед сном, говорил, как рад, что все «налаживается». Он покупал цветы, пытался шутить. Алина принимала цветы, позволяла обнять себя, но внутри оставалась холодной и настороженной. Ее любовь и доверие к нему были похожи на разбитую вазу, склеенную наспех. Она держала форму, но малейшее давление — и трещины проступят снова.
Однажды, в пятницу, когда Галины Петровны не было, а Максим засиделся на работе, Алина решила поговорить с Катей. Не как следователь, а как мама. Они лепили печенье, и запах ванили наполнял кухню уютом, который был сейчас так необходим.
— Катюш, тебе нравится, что бабушка снова к нам ходит? — спросила Алина, стараясь, чтобы голос звучал просто заинтересованно.
Катя, усердно вырезая звездочки из теста, задумалась.
— Ну да... Она вкусное печет. И рассказывает смешные истории про папу маленького.
— А еще о чем вы с ней разговариваете?
— Ну... о школе. О подружках. Она спрашивает, как у меня дела. Говорит, что я самая умная и красивая.
— А про меня она что-нибудь говорит? — Алина заставила себя улыбнуться, будто это был пустяковый вопрос.
Катя на секунду замерла. Слишком замерла.
— Нет... почти ничего. Иногда говорит, что ты очень устаешь на работе. И что надо тебе помогать. И... и что ты, наверное, злишься на нее еще немного, но это пройдет.
«Почти ничего». И этот явный пропуск. Алина почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Я не злюсь, — мягко сказала она. — Просто у нас с бабушкой бывают разные взгляды. И мы, взрослые, должны их обсудить между собой, чтобы не ссориться при тебе. Хорошо?
— Хорошо, — кивнула Катя, но в ее глазах читалась легкая неуверенность. Как будто ей сказали одно, а она слышала другое.
В ту же ночь, когда все спали, Алина открыла тетрадь и записала: «20.10. Разговор с К. Бабушка акцентирует внимание на моей усталости и возможной злости. К. что-то недоговаривает. Эмоциональная оценка: настороженность у ребенка».
Она перечитала предыдущие записи. «Предложение игнорировано... Попытка купить планшет без согласования... Критика выбранной мной куртки для К. при ней...» Факты накапливались. Но это были мелочи. Сухие административные нарушения. Недостаточные для того, чтобы переломить ситуацию. Нужно было что-то большее. Что-то, что откроет Максиму глаза не на мелкие пакости, а на истинную суть происходящего.
И это «что-то» произошло в конце третьей недели этого хрупкого перемирия. Галина Петровна, ободренная внешним спокойствием Алины, совершила ошибку. Она позвонила не Максиму, а прямо на домашний телефон, когда Алина, вернувшись раньше, одна разбирала продукты.
— Алло, Алина, это я. Слушай, тут такое дело... У меня подруга билеты в цирк на субботу отдала, на дневное представление. Прекрасные места! Я думаю, Катюшу сводить. Ты же в субботу, как обычно, работаешь? Максим сказал, у него совещание. Так что я одна схожу с ней. В три начинается, я в полвторого заеду, заберу, а к шести обратно привезу. Все в порядке?
Голос был напористым, уверенным. Это уже не было предложением. Это было уведомлением. «Я решила. Я беру. Ты работаешь — твои проблемы».
Алина нажала кнопку записи на своем мобильном, лежавшем рядом на столе.
— Галина Петровна, у Кати в субботу в час — английский. Вы знаете об этом.
—А, английский... Ну, можно один раз пропустить! Цирк ведь — это праздник, эмоции! Уроки — они всегда успеются.
—Нет, нельзя пропускать. У них там проект групповой. И я уже планы поменяла, я забираю ее с английского и мы идем к детскому стоматологу в четыре. Осмотр по записи.
—Стоматолог? — в голосе свекрови послышалось раздражение. — Ты что, не могла в другой день? Я же тебе про цирк говорю! Билеты ведь пропадут!
—Вы могли бы согласовать со мной дату перед тем, как брать билеты, — холодно заметила Алина. — Как мы и договаривались. Все планы — через меня.
—Да что ты ко мне придралась! — голос на другом конце провода начал терять слащавые нотки. — Все через тебя, все через тебя! Я что, совсем уже чужая? Я бабушка! Я хочу внучку порадовать! А ты как будто специально все портишь! Все контролируешь!
Алина молчала, давая ей говорить. Сердце колотилось где-то в горле, но руки были спокойны.
— И еще что, — продолжала свекровь, разгорячившись. — Ты Максима-то своего до чего довела? Мужик как тень ходит, всего боится! Боится тебя расстроить, боится слово сказать! Это что за семья такая? Я своего сына так растить не могла, чтобы он под каблуком был! Он мне жаловался, как ему тяжело между двух огней! А ты и не думаешь сбавить обороты, подстроиться!
«Жаловался». Слово повисло в воздухе. Алина крепче сжала трубку.
— Я не буду подстраиваться под то, чтобы нарушать планы и договоренности моей дочери. И обсуждать моего мужа с вами я не собираюсь. Катя в субботу с вами в цирк не пойдет. До свидания.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Пальцы дрожали теперь от ярости, а не от страха. Она остановила запись, сохранила файл, пометив датой и временем. Потом открыла тетрадь и крупными, резкими буквами написала: «28.10. Звонок Г.П. Требование забрать К. в учебный день на развлекательное мероприятие, игнорируя расписание. Отказ. Переход на личности: обвинения в излишнем контроле, в «ломке» Максима. Упоминание, что М. ей «жаловался». Запись имеется».
Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В ушах еще звучал тот ядовитый, срывающийся голос. Тот самый, настоящий голос Галины Петровны, без масок и притворства. И в этом голосе не было ни капли любви к внучке. Было лишь желание доказать свою власть. Поставить на место. Отвоевать сына.
«Жаловался», — снова пронеслось в голове.
Она поднялась, подошла к окну. На улице смеркалось. Скоро придет Максим. Придет с работы, где он, оказывается, не просто устает, а «между двух огней». И жалуется мамочке.
Холод внутри нее сменился чем-то другим. Горячим и твердым. Пусть жалуется. Скоро у него будут реальные причины для жалоб. Но не маме. А ей.
Доказательства копились. Скоро их будет достаточно.
Суббота прошла по плану: английский, стоматолог, прогулка в парке с Алиной. О цирке никто не вспоминал. Но напряжение в воздухе висело, густое и липкое, как сироп. Максим в субботу работал, вернулся поздно и был замкнут. Алина понимала: мать позвонила ему, пожаловалась, облила слезами. И он снова оказался в своей привычной роли – зажатым между молотом и наковальней.
Вечером воскресенья, когда Катя уже спала, а на кухне царило неловкое молчание над чашками вечернего чая, Галина Петровна позвонила снова. Не Максиму. На домашний. Алина, увидев номер на экране стационарного аппарата, почувствовал ледяную волну предчувствия. Она взглянула на мужа. Он сидел, уставившись в свой телефон, но его плечи напряглись.
— Алло?
—Алина, это я. Положи трубку, мне с Максимом нужно поговорить.
Голос был сухим,требовательным, без тени прежней слащавости. Игра в вежливость закончилась.
— Максим сейчас занят. Вы можете сказать мне, а я передам, — спокойно ответила Алина, нажимая кнопку записи на своем лежащем рядом смартфоне. Она сдвинула его чуть ближе к телефонной базе.
— Передашь? Нет уж, дорогая, я хочу поговорить с сыном лично. Или он уже совсем не самостоятельный? Или ты боишься, что мы о чем-то без тебя договоримся?
Максим поднял голову,услышав повышенный тон из трубки, которую Алина не прижимала плотно к уху.
— Отдай трубку, Лина, — тихо сказал он.
Алина посмотрела на него.Прямо, оценивающе. Потом медленно протянула аппарат.
—Пожалуйста. Но помни, что я здесь.
Он взял трубку, отвернулся к окну.
—Мам, что случилось? Ты чего кричишь?
Он слушал,и его спина становилась все более сутулой. Он бормотал что-то успокаивающее: «Мам, ну не надо так... Мы же договорились... Лина права, у Кати были дела...».
Алина встала и сделала вид, что моет свою чашку у раковины. Ее движения были медленными, бесшумными. Она была настороже. Она знала свою свекровь. Та не стала бы звонить просто так, чтобы поскандалить. Ей нужен был результат. И сейчас, когда защита в лице сына казалась ей ослабленной, она пойдет в атаку.
Голос из трубки, громкий, визгливый, стал различим даже на расстоянии.
—...И вообще, я так больше не могу! Она меня третирует! Я бабушка, а меня как собаку на поводке водят! Я хочу видеть внучку, когда я хочу! Ты должен поставить ее на место! Она твоя жена или ты ее раб?!
Максим пытался вставить слово, но его перекрывали.
—Нет, ты слушай! Я твоя мать! Я тебя родила, я тебя вырастила одна! А теперь эта... эта чужая женщина решает, буду я видеть свою кровь или нет?! Ты что, совсем спинку потерял?!
—Мама, прекрати, — голос Максима стал тверже, но в нем слышалась растерянность. — Никто тебя не третирует. Просто есть правила...
—Какие еще к черту правила! — вопль из трубки заставил его вздрогнуть. — Это все ее выдумки! Она просто ненавидит меня! Она хочет отобрать у меня сына и внучку! И ты позволяешь! Ты ей потворствуешь!
Алина вытерла руки полотенцем, не оборачиваясь. Ее лицо в темном окне было бесстрастным.
— Мам, это неправда...
—А то, что она говорит, будто я Катю какой-то знахарке показывала, — это правда?! — голос свекрови внезапно стал плаксивым, но от этого не менее ядовитым. — Я хотела помочь! А она меня оклеветала! И ты поверил ей, а не мне! Теперь она настраивает против меня и Катю! Говорит ей бог знает что! Ребенок меня боится теперь! Это ее работа! Она хочет, чтобы Катя любила только ее одну! Она эгоистка!
Это была уже не просто истерика. Это была целенаправленная, методичная атака. Перевирание фактов, игра на жалости, обвинения в самом страшном для матери — в настраивании ребенка против родни.
Максим стоял, сжав трубку так, что его костяшки побелели. Он молчал, и в его молчании была такая мучительная беспомощность, что Алину передернуло от жалости и злости одновременно.
— И знаешь что, сынок, — голос в трубке вдруг стал тише, интимнее, ядовитее. — Надо сделать так, чтобы Катя сама от нее отвернулась. Чтобы она поняла, кто ее настоящая родня. Мама плохая — вечно уставшая, вечно запрещает, вечно злится. А бабушка добрая — и пироги, и подарки, и во всем разрешает. Ребенок — он как пластилин. Его куда потянешь, туда и пойдет. Вот и потянем ее на нашу сторону. Потихоньку. А там и ты одумаешься. Поймешь, где тебя любят по-настоящему. И будем мы как раньше жить. Без этой... стервы.
Последнее слово было произнесено негромко, но с такой леденящей ненавистью, что воздух на кухне, казалось, застыл.
Максим замер. Его лицо исказилось. Он не ожидал такого. Он, возможно, ждал слез, упреков, но не этого холодного, расчетливого плана по разрушению его семьи. По стравливанию его дочери с его женой.
— Мама... — его голос был хриплым, прерывистым. — Что ты несешь...
—А что, разве не так? — голос свекрови снова стал гладким, убедительным. — Ты же сам говорил, как тебе тяжело, что она тебя не понимает... Ну вот я и предлагаю решение. Для нашего же с тобой блага. Для блага Кати. Она будет счастлива с нами. А эта... сама уйдет, когда поймет, что проиграла.
В этот момент Алина медленно обернулась. Она не смотрела на Максима. Она смотрела на свой телефон, лежащий на столе. Индикатор записи мигал ровным красным светом. Она подошла, взяла его, нашла нужный файл и включила воспроизведение на максимальную громкость.
Из динамика полился тот самый ядовитый шепот, теперь усиленный и очищенный от помех:
«...Надо сделать так,чтобы Катя сама от нее отвернулась... Мама плохая... а бабушка добрая... Ребенок — он как пластилин... Вот и потянем ее на нашу сторону... И будем мы как раньше жить. Без этой... стервы.»
Звук заполнил кухню, стал в ней материальным, осязаемым злом.
Максим выронил трубку домашнего телефона. Она с глухим стуком упала на пол, из нее еще доносилось: «Максим? Алло? Сынок, ты меня слышишь?»
Но он не слышал. Он смотрел на телефон в руках Алины, а потом перевел взгляд на нее. Его лицо было серым, как пепел. В глазах — шок, неверие и ужасающее прозрение. Он слышал эти слова секунду назад из трубки. И сейчас он слышал их снова, зафиксированные, неопровержимые.
— Это... это подделка... — прошептал он, но в его голосе не было уверенности. Была лишь последняя, отчаянная попытка отгородиться от кошмара.
Алина выключила запись. Тишина, которая воцарилась, была оглушительной.
— Нет, Максим, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Это не подделка. Это твоя мать. Ее истинное лицо. И ее план на нашу с тобой жизнь. На жизнь нашей дочери.
С пола донесся тонкий, исступленный крик из упавшей трубки:
—Это вранье! Она всё подстроила! Максим, не верь ей! Она меня оклеветала!
Алина наклонилась, подняла трубку. Голос свекрови, истеричный и срывающийся, резанул по нервам.
—Галина Петровна, — сказала Алина, и ее голос, наконец, сорвался, наполнившись всей накопленной болью и горечью. — Вы только что сами все сказали. Вашему сыну. И мне. И этому диктофону. Вы сказали, как планируете настроить мою дочь против меня. Как планируете разрушить мою семью. Поздравляю. У вас получилось. Но не так, как вы думали.
Она не стала слушать ответ. Она положила трубку на базу, и резкий звук отключения прервал тот безумный поток слов.
Наступила мертвая тишина. Максим стоял, опершись ладонями о стол, низко опустив голову. Его плечи тряслись. Он плакал. Бесшумно, по-мужски, от стыда, ужаса и окончательного краха всех иллюзий.
Алина смотрела на него. И в ее сердце не было торжества. Была только бесконечная, леденящая усталость и пустота. Поле боя было перед ней. И на нем лежал поверженный союзник, который слишком поздно понял, на чьей стороне он должен был быть все это время.
Она ждала, что он скажет. Ждала, поднимет ли он на нее глаза. Сейчас должен был прозвучать его выбор. Окончательный и бесповоротный.
Тишина длилась целую вечность. Разбитая трубка валялась на полу, как символ разорванной связи. Из спальни послышался сонный голосок Кати:
— Мам? Пап? Вы там что?
Алина вздрогнула, оторвав взгляд от согбенной спины мужа.
— Все в порядке, солнышко, — крикнула она, заставляя голос звучать ровно. — Папа что-то уронил. Спи дальше.
Они слышали, как девочка поворочалась в кровати, и затем снова воцарилась тишина. Но эта детская реплика, как удар хлыста, вернула их в реальность. В ту реальность, где в соседней комнате спал восьмилетний ребенок, чье будущее, чье психическое благополучие сейчас решалось на этой кухне.
Максим медленно поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, глаза опухшими, красными. Он выглядел не просто подавленным — он выглядел раздавленным. Словно тот мир, в котором он существовал все эти годы — мир, где мама любит, хочет добра, а конфликты происходят из-за недопонимания — рухнул в одно мгновение, открыв пропащую, черную яму циничного расчета и ненависти.
Он посмотрел на Алину. И в его взгляде уже не было ни оправданий, ни просьб понять. Там был только вопрос. Вопрос, адресованный самому себе, но и ей тоже: «Что теперь?»
Алина отодвинула стул и села напротив него. Ее собственные руки лежали на столе спокойно. Вся дрожь, весь гнев ушли, сменившись холодной, почти бесчувственной ясностью.
— Теперь ты слушаешь меня, — сказала она тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало как гвоздь, забиваемый в крышку гроба прошлого. — И слушаешь внимательно. Потому что я скажу это только один раз.
Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Твоя мать только что вслух, внятно и подробно изложила план психологического уничтожения меня как матери и нашей семьи как целого. У меня есть это на записи. У меня есть дневник с датами, фактами, всеми ее мелкими пакостями и нарушениями. У меня есть свидетельство Кати о том, как бабушка нашептывает ей «секретики» и говорит, что я злюсь. У меня есть все, Максим. Все, чтобы пойти в органы опеки, к психологу, в суд и добиться официального запрета на ее общение с Катей без моего присутствия. А в худшем случае — ограничить и твои права, если суд сочтет, что ты неспособен защитить дочь от этого вредного влияния.
Она сделала паузу, давая этим ледяным юридическим терминам проникнуть в его сознание. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Он, наверное, впервые реально осознавал, что речь идет не просто о семейной ссоре, а о юридических последствиях. О том, что его дочь могут по суду оградить от его матери. И от него самого.
— У тебя есть два варианта, — продолжила Алина, и ее голос стал еще тише, еще опаснее. — Первый. Я сейчас иду, буди Катю, собираю наши с ней вещи, и мы уезжаем. К моим родителям. А завтра утром я звоню Ольге, и мы начинаем процесс. Мы подаем на определение места жительства дочери со мной. Мы ходатайствуем об определении порядка общения отца с дочерью в моем присутствии или на нейтральной территории. И твоя мать не получит права даже позвонить Кате без моего согласия. Никогда.
Максим замотал головой, словно от физической боли.
— Нет... Лина, не надо... пожалуйста...
— Есть второй вариант, — перебила она его, не обращая внимания на мольбу. — Ты идешь в зал. Прямо сейчас. Берешь свой телефон. И звонишь своей матери. И говоришь ей следующее: «Мама, ты больше никогда не переступишь порог моего дома. Ты не будешь звонить моей жене и моей дочери. Твои встречи с Катей возможны только при моем и Алином присутствии, по нашему графику и на наших условиях. И если ты попытаешься нарушить этот запрет, если ты попробуешь выйти на Катю через школу, через телефон, через кого угодно — я сам поддержу Алину в суде. Потому что сегодня я услышал, кто ты на самом деле. И я выбираю свою семью. Окончательно.»
Она замолчала, давая ему переварить каждое слово.
— И затем, Максим, — добавила она, — мы с тобой идем к семейному психологу. Не чтобы «наладить отношения», а чтобы понять, есть ли еще что спасать. Чтобы понять, можешь ли ты быть мужем и отцом, а не послушным сыном. Чтобы вытащить из тебя все эти годы манипуляций и чувства вины. Это будет долго. Это будет больно. Но это — единственный шанс. Шанс, который я даю тебе не потому, что люблю. Потому что любовь сейчас разбита вдребезги. А потому, что ты — отец моей дочери. И я должна дать ей шанс иметь отца. Но только в том случае, если он будет настоящим.
Она закончила и откинулась на спинку стула. Она выложила все. Весь свой козырь. Весь свой ультиматум. Теперь очередь была за ним. Время уговоров, полумер и компромиссов кончилось. Война требовала капитуляции одной из сторон.
Максим сидел, опустив голову на руки. Его дыхание было прерывистым. Он не плакал больше. Он, казалось, погрузился внутрь себя, в самую глубь той ямы, куда рухнул его мир.
Вдруг с базы домашнего телефона снова раздался резкий, настойчивый звонок. Один. Два. Три. Это звонила она. Наверное, пришла в себя и решила давить дальше. Звонила, чтобы оправдаться, чтобы снова закрутить его в паутину своих слов.
Звонок резал слух, как сирена. Максим поднял голову. Его взгляд упал на мигающий аппарат, потом перешел на лицо Алины — усталое, каменное, ждущее. Потом он посмотрел в сторону спальни, где спала их дочь.
Он медленно, как старик, поднялся со стула. Прошел мимо Алины, не глядя на нее. Подошел к телефонной базе. Его рука повисла над кнопкой сброса, но он ее не нажал. Вместо этого он вынул штекер из розетки. Резкий звук оборвался на полуслове. В квартире воцарилась настоящая, абсолютная тишина.
Он повернулся к Алине. Его лицо было изможденным, но в глазах, сквозь боль, проглядывало что-то новое. Что-то твердое, что проросло сквозь пепел иллюзий.
— Я... я не могу ей это сказать по телефону, — его голос был хриплым, но не дрожал. — Я... я поеду к ней. Сейчас. Скажу это лично. И заберу ключ, если он у нее есть.
Алина смотрела на него, не двигаясь.
— А потом... — он сглотнул. — Потом мы... найдем психолога. Если ты еще... если ты согласна дать этот шанс.
Он ждал ее ответа. Вся его поза выражала готовность принять любой приговор.
Алина долго молчала. Потом кивнула. Один раз. Коротко и без эмоций.
— Хорошо. Езжай. Я буду ждать. Но знай, Максим, — она поднялась и посмотрела ему прямо в глаза. — Это последний шанс. И он не для тебя. Он — для Кати. И если ты снова дрогнешь... если ты услышишь ее слезы и решишь, что она «просто одинокая старушка»... то следующая дверь, которая за тобой закроется, будет дверь в нашу с Катей жизнь. Навсегда.
Он снова кивнул, не в силах ничего добавить. Потом потянулся к вешалке, надел куртку. Его движения были медленными, лишенными энергии. Перед тем как выйти, он обернулся.
— Лина... прости... — он выдохнул. — Не за себя. Я не заслуживаю. А за то, что заставил тебя и Катю пройти через это. За то, что был слеп.
Она не ответила. Просто стояла, прислонившись к косяку кухонной двери, со скрещенными на груди руками. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Алина осталась одна посреди внезапно опустевшей, тихой кухни. Она подошла к столу, взяла свой телефон, остановила давно уже закончившуюся запись и сохранила файл. Потом открыла тетрадь. На чистой странице она вывела дату и время. И написала всего одну фразу: «Точка выбора. Он поехал к ней. Я жду.»
Она отложила ручку и прислушалась. В спальне Кати было тихо. Она подошла к окну, отодвинула край шторы. Внизу, на парковке, под тусклым светом фонаря, она увидела, как Максим садится в их машину. Он сидел за рулем несколько минут, опустив голову на сложенные на руле руки. Потом резко выпрямился, завел двигатель, и машина медленно выехала со стоянки, растворившись в темноте.
Алина отпустила штору. Теперь все зависело от него. От его силы, которой у него, возможно, не было. От его выбора, который он должен был сделать не на словах, а в лицо той женщине, которая держала его в рабстве долгие годы.
Она погасила свет на кухне и пошла в спальню к Кате. Присела на край кровати, поправила одеяло на спящей девочке, положила ладонь на ее теплый лоб. Катя прошевелилась во сне и улыбнулась.
— Все будет хорошо, солнышко, — прошептала Алина в темноту, больше веря в это, чем надеясь. — Мама все устроит. Как бы больно ни было.
Она сидела так долго, слушая ровное дыхание дочери, пока за окном ночь не достигла своей самой густой, предрассветной черноты. Ждала звука ключа в замке. Ждала окончания этой бесконечно долгой войны.
Он вернулся под утро. Алина не спала. Она сидела в гостиной, в темноте, укутавшись в тот самый плед из Икеи, и смотрела на дверь. Она слышала, как машина припарковалась, как хлопнула дверца, как медленные, тяжелые шаги приближались к подъезду.
Звук ключа в замке был глухим, осторожным. Он вошел, не включая свет, и остановился в прихожей, как чужой.
— Лина? — его голос прозвучал сипло, изможденно.
—Я здесь.
Он прошел в гостиную, опустился в кресло напротив нее. В слабом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь штору, она увидела его лицо. Оно было серым, осунувшимся, будто он прошел через долгую болезнь. Но в его глазах не было той растерянной паники, что была вечером. Была только глубокая, беспросветная усталость и что-то еще... Пустота после катастрофы.
— Ну? — спросила она тихо.
Он медленно покачал головой,словно не находя слов.
—Я сказал. Все, как ты... как мы договорились.
Он замолчал, собираясь с мыслями. Ему было невыносимо тяжело это рассказывать, но он понимал, что должен.
— Она... она не ожидала. Сначала кричала, что я предатель, что она меня на руках носила... Потом плакала, умоляла, говорила, что умрет одна... Потом... — он сглотнул, — потом начала проклинать тебя. Говорила, что ты разрушила ее семью, что ты ведьма, которая меня заколдовала.
Алина слушала, не шевелясь. Все было предсказуемо.
—А ключ? — спросила она.
—Забрал. Она выбросила его мне в лицо. Сказала, что сына у нее больше нет.
Он произнес это без эмоций,как констатацию факта. Как будто речь шла о незнакомом человеке.
— И что ты почувствовал? — ее вопрос прозвучал не как упрек, а как необходимость узнать.
Максим долго молчал,глядя в темный угол комнаты.
—Сначала — облегчение. Странное, гнетущее облегчение. Потом — стыд. Стыд за то, что испытываю это облегчение. А потом... просто пустоту. Как будто отрезали часть меня. Больную, гниющую, но... часть.
Он поднял на нее глаза.
—Я не прошу тебя меня жалеть. Я этого не заслужил. Но я... я сделал выбор, Лина. Окончательно. И я понимаю, что это только начало. Потому что она не сдастся. Она будет звонить, писать, пытаться выйти на Катю. И мне... мне придется каждый раз быть стеной. И я не знаю, хватит ли у меня сил.
В его словах была горькая, трезвая правда. Это был не романтичный подвиг, а начало долгой, изнурительной работы по защите своих границ. Работы, к которой он был не готов.
— Сил хватит, — тихо сказала Алина. — Если ты поймешь, ради чего. Не ради меня. Даже не ради нас. Ради Кати. Чтобы она выросла не в этой... этой паутине манипуляций и чувства вины. Чтобы она знала, что такое здоровые границы. Даже если для этого придется отгородиться от родной бабушки.
Он кивнул, но в его глазах читались сомнения.
—А как мы ей это объясним? Кате?
—Правдой. Частично. Скажем, что бабушка сделала нам очень больно, сказала непростительные вещи, и нам нужно время, чтобы это пережить. Что мы все еще семья, но общаться будем по-другому. Реже. И только вместе с нами. Психолог поможет подобрать слова.
Она встала, подошла к окну. На востоке уже занималась бледная, сизая полоска зари.
—Завтра, вернее, сегодня, — поправилась она, — я позвоню Ольге. Дам ей послушать запись. Мы составим официальное письмо от нас обоих с требованием прекратить любые попытки контакта с Катей. Если она его проигнорирует — это будет еще одним доказательством. А потом... потом мы ищем психолога. И начинаем работу. Сначала ты один. Потом, возможно, мы вместе. Если... если я к тому времени еще захочу.
Она обернулась к нему. В ее голосе не было злости. Была только усталость и та самая «пустота после катастрофы», которую он только что описал.
—Я не обещаю тебе, что у нас все будет как прежде. Потому что «прежде» было построено на моей доверчивости и твоей слабости. Этого больше не будет. Если что-то и будет, то это должно быть построено заново. На других основаниях. И я не знаю, получится ли.
Он поднялся с кресла.
—Я понимаю. И я... я готов. На все, что ты решишь.
Они стояли друг напротив друга в предрассветных сумерках, разделенные не расстоянием, а пропастью пережитого предательства. Но теперь хотя бы по разные стороны этой пропасти не было третьего человека.
Прошло четыре месяца. Зима сменилась хмурой, слякотной весной.
Галина Петровна, как и предсказывал Максим, не сдалась. Были звонки на его рабочий (он сменил номер), слезливые письма в почтовый ящик (их не вскрывали), даже одна попытка подойти к Кате у школы — к счастью, в тот день девочку забирала Алина. Каждый раз Максим, сжимая зубы, действовал по плану: не вступал в контакт, фиксировал факт нарушения границ. Ольга отправила официальную бумагу от их имени. После этого атаки стали реже, но не прекратились. Это была война на истощение.
Максим ходил к психологу. Раз в неделю, без пропусков. Иногда Алина видела, как он возвращается оттуда молчаливым, подавленным, будто сдирая с себя старую кожу. Он стал тише, менее суетливым. Перестал оправдываться по каждому пустяку. Иногда ловил на себе ее изучающий взгляд и не отводил глаз, выдерживая его. Это было ново.
Они не спали в одной комнате. Алина осталась в спальне, он перешел в кабинет, который так и не стал полноценным кабинетом. Они общались вежливо, по делу: о школе Кати, о счетах, о визитах к психологу. Иногда он пытался заговорить о чем-то большем, но она уходила в себя, и он отступал.
Катя сначала часто спрашивала про бабушку. Потом реже. Они сходили к детскому психологу, который помог девочке выразить свою путаницу в чувствах: и тоску по подаркам и пирогам, и смутное ощущение, что с бабушкой было «что-то не так», и страх, что мама и папа снова будут кричать. Постепенно жизнь вошла в новое, более спокойное русло. Без сюрпризов. Без токсичных сюрпризов.
Однажды вечером, разбирая старые рисунки Кати перед родительским собранием, Алина наткнулась на один, который заставил ее сердце сжаться.
На листе бумаги были нарисованы три фигурки: большая — с синим платьем (мама), чуть поменьше — с зелеными брюками (папа), и маленькая — с желтым бантом (Катя). Они держались за руки. Рисунок был ярким, тщательно раскрашенным. А потом, уже другим карандашом, менее уверенно, где-то сбоку, была дорисована четвертая фигурка. Маленькая, в розовом, стоящая чуть поодаль. От нее к трем основным фигуркам вела прерывистая, неровная линия, как путь, который то появляется, то исчезает. Внизу, печатными буквами, было выведено: «Моя семья... и бабушка».
Алина долго смотрела на этот рисунок. В нем была вся правда их нынешней жизни. Они снова были целым. Трое. Но где-то на периферии, за границей этого целого, оставалась тень. Тень, которую нельзя было просто стереть ластиком. Она была частью картины. Частью их истории.
Она услышала шаги в коридоре. Максим заглянул в комнату.
—Нашел? Говорили, что нужно принести рисунок «Моя семья»...
—Да, — Алина показала ему листок.
Он взял его,рассмотрел. Его лицо дрогнуло. Он молча кивнул, отдавая рисунок обратно.
—Точный, — хрипло сказал он. — Как чертеж.
Алина положила рисунок в папку. Она чувствовала его взгляд на себе.
—Психолог говорит, у тебя прогресс, — вдруг сказала она, не глядя на него.
—Да. Многое... прояснилось. Почему я был таким. Как это... исправлять.
—И?
Он помолчал.
—И я понимаю, что даже если я исправлюсь... этого может быть недостаточно. Для тебя. Чтобы ты снова... чтобы ты смогла меня полюбить. Не того слабого, которым я был. А того, кем я пытаюсь стать.
Алина подняла на него глаза. Впервые за долгие месяцы она действительно всмотрелась в него. Не в мужа, который предал. А в человека, который пытался выкарабкаться из ямы, в которую сам же и упал. Это был трудный, мучительный путь. И он шел по нему. Неуверенно, спотыкаясь, но шел.
— Я не знаю, Максим, — честно ответила она. — Я не знаю, смогу ли. Любовь... она тогда сломалась. И склеить обратно... это не про суперклей. Это про то, чтобы вырастить что-то новое. А на это нужно время. Очень много времени. И желание с обеих сторон.
Он кивнул, принимая это как данность, а не как приговор.
—У меня желание есть. И время... у меня его теперь сколько угодно. Я никуда не тороплюсь.
Он повернулся, чтобы уйти, но остановился в дверях.
—Завтра у Кати утренник. Ты... ты хочешь, чтобы мы пошли вместе? Или... по отдельности?
Раньше он бы сказал: «Я пойду, ты как хочешь». Теперь он спрашивал. Учитывал ее чувства. Это был маленький, почти невидимый шаг. Но шаг.
— Вместе, — сказала Алина после паузы. — Давай сходим вместе.
Он кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула искра чего-то, что могло быть надеждой. Потом он вышел, тихо прикрыв дверь.
Алина осталась одна. Она подошла к окну, за которым темнел вечерний город. Война закончилась. Не громкой победой, а изнурительным перемирием с четко очерченными границами. Поле боя осталось за ней. Но пахло оно не торжеством, а пеплом сожженных мостов и усталостью.
Она приложила ладонь к холодному стеклу. Где-то там, в огромном городе, в своей хрущевке, сидела пожилая женщина, которая, вероятно, до сих пор считала себя жертвой. А здесь, в этой тихой квартире, жили трое людей, которые пытались залечить раны, нанесенные ей.
Шрам на сердце, оставленный этой войной, вероятно, останется навсегда. Но, глядя на свет в щели под дверью кабинета, где он сидел, и на яркий рисунок в папке, Алина думала, что, возможно, шрамы — это не только память о боли. Это еще и доказательство того, что рана — зажила. И что то, что выжило после битвы, стало крепче. Несмотря ни на что.