Благодаря Владимиру Гиляровскому мы хорошо знаем, какой была настоящая жизнь в XIX и начале XX века — без всех этих ахов про «Россию, которую мы потеряли» и прочего хруста французской булки. Лихо вкусив горького хлеба скитаний в молодые годы, он стал не просто бытописателем катакомбно-трущобной жизни, но и голосом невидимых и исключенных, эдаким русским Рембо и Диккенсом в одном флаконе, который обходил самодержавную цензуру и критиковал коллег за то, что те скучно что-то «мямлили», не зная настоящего «мужицкого слова». При этом же он умел писать и о красивой жизни, став одним из пионеров ресторанной публицистики. «Король репортеров», как называли Гиляровского, не был москвичом и не имел полноценного образования. Но это не помешало ему издаваться в самых читаемых городских и национальных газетах, а также стать частью московской легенды.
Долго считалось, что Гиляровский родился в 1853 году, но два десятилетия назад его биографы изучили метрическую книгу церкви села Сяма Вологодской губернии и выяснили, что на свет он появился двумя годами позже — 26 ноября по старому стилю или 8 декабря по новому 1855-го. Его отец был помощником управляющего лесным имением графа Василия Олсуфьева, затем приставом в Вологде, мать происходила из запорожских казаков.
По собственному утверждению, читать Владимир Алексеевич начал учиться «лет с пяти». Во время учебы в вологодской гимназии стал писать стихи. Помимо этого много занимался спортом, к которому его приобщил друг деда, беглый матрос Китаев. «Он учил меня лазить по деревьям, обучал плаванию, гимнастике и тем стремительным приемам [борьбы], которыми я побеждал не только сверстников, а и великовозрастных», — вспоминал Гиляровский, который в юности выглядел старше и крупнее своего возраста, по словам очевидцев, умел согнуть монету в трубочку, а в зрелые годы стал одним из учредителей Русского гимнастического общества.
Пятнадцатилетним юношей он сбежал из дома, недоучившись в гимназии, и пешком отправился в Ярославль. Так началось десятилетие скитаний будущего журналиста: помимо Ярославля он пожил в Рыбинске, Костроме, Рязани, Тамбове, Пензе, Саратове, Царицыне, Ростове-на-Дону и еще много где. Кем только не был Гиляровский в это время: бурлаком, портовым грузчиком, истопником, пожарным, работником на белильном заводе, рыбаком, табунщиком, циркачом, театральным актером и даже военнослужащим, успев еще и повоевать на Кавказе во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.
В 1881 году Гиляровский осел в Москве, где вскоре женился. Здесь он недолго играл на сцене театра Анны Бренко, а затем вплотную ушел в писательство. Вчерашний актер и скиталец публиковался в «Русской газете», «Московском листке», «Русских ведомостях», «Русской мысли», «Голосах Москвы», «Русском слове», а также сатирических изданиях «Будильник», «Осколки» и «Развлечение».
В 1882 году благодаря Гиляровскому мир узнал о Кукуевской катастрофе — крушении пассажирского поезда под Тулой, в результате чего погибли 42 человека. Власти хотели замять дело, но журналисту удалось тайком пробраться на место ЧП и на протяжении двух недель телеграфировать в «Московский листок» подробности трагедии, случившейся из-за размыва дорожного полотна. «Я пропах весь трупным запахом и более полугода потом страдал галлюцинацией обоняния и окончательно не мог есть мясо», — вспоминал Гиляровский.
Также он в деталях рассказывал о последствиях давки на Ходынском поле во время коронации Николая II, когда сам чуть не погиб. В своих очерках он писал и о том, как заводовладельцы гробили рабочих, не беспокоясь о технике безопасности, как захламленность подземных коллекторов вызывает наводнения в центре города, о жизни в ночлежках, толкучках и притонах. Злачные места Москвы Хитровка, Сухаревка, Китайгородская стена, Неглинка и другие теперь входят в маршруты Гиляровского.
В книге «Трущобные люди», которую выпустили только в СССР, а в конце XIX века запретили (сожгли тираж и рассыпали набор, потому что цензоры сочли, что там «сплошной мрак, ни одного проблеска, никакого оправдания, только обвинение существующего порядка»), например, говорилось о том, как жила Хитровка: «Не всякий поверит, что в центре столицы, рядом с блестящей роскошью миллионных домов, есть такие трущобы, от одного воздуха и обстановки которых люди, посещавшие их, падали в обморок. Одну из подобных трущоб Москвы я часто посещал в продолжение последних шести лет. Это — трактир на Хитровом рынке, известный под названием “Каторга”. Трущобный люд, населяющий Хитров рынок, метко окрестил трактиры на рынке. Один из них назван “Пересыльный”, как намек на пересыльную тюрьму, другой “Сибирь”, третий “Каторга”, “Пересыльный” почище, и публика в нем поприличнее, “Сибирь” грязнее и посещается нищими и мелкими воришками, а “Каторга” нечто еще более ужасное».
Писатель Константин Паустовский, знавший Гиляровского, вспоминал: «Он был знатоком московского “дна”, знаменитой Хитровки — приюта нищих, босяков, отщепенцев — множества талантливых и простых людей, не нашедших себе ни места, ни занятия в тогдашней жизни. Хитровцы (или хитрованцы) любили его, как своего защитника, как человека, который один понимал всю глубину хитрованского героя, несчастий и опущенности. Сколько нужно было бесстрашия, доброжелательства к людям и простосердечия, чтобы заслужить любовь и доверие сирых и озлобленных людей. Один только Гиляровский мог безнаказанно приходить в любое время дня и ночи в самые опасные хитровские трущобы. Его никто не посмел бы тронуть пальцем. Лучшей охранной грамотой было его великодушие. Оно смиряло даже самые жестокие сердца. Никто из писателей не знал так всесторонне Москву, как Гиляровский. Было удивительно, как может память одного человека сохранять столько историй о людях, улицах, рынках, церквах, площадях, театрах, садах, почти о каждом трактире старой Москвы».
Когда Паустовский в 1917 году работал репортером в газете «Власть народа», к ним в редакцию заглядывал «дядя Гиляй», как называли Гиляровского, которого уважали «за его шумную талантливость, неистощимую выдумку, за стариковскую его отчаянность». И приводил слова старика: «Молокососы! — кричал он нам, молодым газетчикам. — От газетного листа должно разить таким жаром, чтоб его трудно было в руках удержать. В газете должны быть такие речи, чтобы у читателя спирало дыхание. А вы что делаете? Мямлите! Вам бы писать романы о малокровных девицах. Я знаю русский народ. Он вам еще покажет, где раки зимуют! <… > Можно, конечно, делать политику и за дамским бюро на паучьих ножках. И проливать слезы над собственной статьей о русском мужике. Да от одного мужицкого слова всех вас хватит кондрашка!»
Гиляровский продолжил писать и после революции — вышли его известные книги «Мои скитания: Повесть бродяжной жизни» и «Москва и москвичи», поэма «Стенька Разин»… Он публиковался в «Известиях» и «Вечерней Москве», а также в журналах «Прожектор» и «Огонек».
Мы помним Владимира Гиляровского не только как сурового бытописателя параллельных и перпендикулярных миров Москвы. Будучи хлебосолом, он превращал тексты о еде и трактирах в настоящую поэзию жизни, от которой нередко начинает сосать под ложечкой. Вот один только абзац из «Москвы и москвичей»: «Моментально на столе выстроились холодная смирновка во льду, английская горькая, шустовская рябиновка и портвейн Леве №50 рядом с бутылкой пикона. Еще двое пронесли два окорока провесной, нарезанной прозрачно розовыми, бумажной толщины, ломтиками. Еще поднос, на нем тыква с огурцами, жареные мозги дымились на черном хлебе и два серебряных жбана с серой зернистой и блестяще-черной ачуевской паюсной икрой. Неслышно вырос Кузьма с блюдом семги, украшенной угольниками лимона».
В последние годы жизни Владимир Гиляровский стал плохо видеть, но продолжил писать и публиковаться почти до ухода из жизни в 1935-м (он не дожил месяца до 80-летия). Его дочь Надежда также стала журналистом, после смерти отца по ее инициативе в 1941-м вышла книга Владимира Гиляровского «Люди театра» — воспоминания о тех, с кем он встречался, когда еще сам был человеком театра, одной из его многочисленных долитературных стихий. Но на сцене он, как правило, играл маленькие роли второго плана, а человеком был большим во всех смыслах.
Фото: открытые источники
Текст: Антон Морван